Дух, духовное.

Духовное –  Внеземное. Духовная жизнь – нечто выходящее за рамки категорий пространства и времени, следовательно, необходим и адекватный ей метод познания. Это – всё непознаваемое земными средствами. Это – то, что за пределами наших телесных способностей.                 2 [5]

Но разграничительной линии между Духовным и материальным не существует, и тем более нет между ними пропасти. Всё едино, ибо оно есть совокупное Творение, единое Бытие.

Дух не меняется, Он вечен.

Дух руководит, рассудок же исполняет Его веления и законы. Единственный враг человечества – неограниченное доныне господство рассудка. Это не означает умаления рассудка; но рассудок – инструмент, не господин.

Сотворив человеческий дух, Господь наделил его свободой воли – способностью принимать решения. Только в ней ему суждено созреть, достичь полного развития.

Знание – всего навсего продукт, в Духе же сокрыта жизнь. Единственным мерилом её мощи и ценности является то, насколько тесно она связана с Источником Всего Духовного.

Человек несёт в себе Искру Божию. Эта Искра Божия – Дух. Душа – внутренняя сущность человека, а дух – её ядро. Дух есть воля Божия.             2 [5]

Деревья, камни и вся Земля живут, пронизываясь приводящим в движение животворящим Духом.

Природа любой силы духовна. Такова, например, сила желания Добра.

Вселенная не бесконечна. Она есть материальное Творение, деяние Творца. Как и всё содеянное, она пребывает в руках Творца и ограничена.

Бог действительно присутствует во всём Творении, в любом цветке, камне, в движущих силах Природы; но это верно не до конца: мы обнаруживаем в Творении лишь Его волю, а тем самым Его Дух, Его Силу; Сам Он вознёсся высоко над Творением.         [5]

Характерный закон Духа – самосуществующее совершенство и неизменная бесконечность. Истина, Красота, Любовь, Наслаждение. Дух бессмертен.    2 [4]

Вера

Всякая вера, каково бы ни было её содержание, создаёт соответствующую себе мораль, то есть возлагает на верующего известные обязанности и определяет, что в его жизни, деятельности, интересах и побуждениях должно почитаться добром и что – злом.

С.Л.Франк. Этика нигилизма. Москва, Правда, 1990

Нет, – мы чувствуем это – без веры в что-то первичное, основное, незыблемое, без последней, глубочайшей твердыни, на которую мог бы опереться наш дух, никакие земные влечения и увлечения, никакая любовь и привязанность не могут спасти нас.

На этих путях, в этом безнадёжном и безвыходном блуждании души по необъятной, бескрайней пустыне, когда тоска и духовная жажда доходят до предельной остроты и становятся как будто невыносимыми, – происходит встреча души с живым Богом.   

С.Л.Франк. Крушение кумиров. Москва, Правда, 1990

Вера есть нечто более ценное, чем доверие. Вера есть чувство во всём существе сразу. Вера – сильнее и действеннее; полное доверие и принятие, и принятие не только интеллектом.

Вера, безусловно, дар, сделанный нам Всевышней милостью. Это как бы калитка, открывающаяся внезапно в вечную Истину, через которую мы можем увидеть, почти прикоснуться к этой Истине.

Для того, кто в неведении и затемнении вначале, вера есть наиболее прямое выражение Всевышней силы, которая приходит, чтобы сразиться и победить.               3 [4]

Вера не вправе стать покровом, маскирующим косность мышления и обволакивающим и парализующим дух. Вера должна стать уверенностью. Уверенность же возникает в тяжелейших испытаниях. Там, где остаётся хоть одна проблема, одна нерешённая загадка – там нет места уверенности. Следовательно, никому не дано обладать истинной верой, не отыскав ответы на все вопросы.

Вера должна быть животворной, ибо иначе она теряет смысл. Животворность есть бодрствование, взвешивание, испытание. Верить слепо – значит не понимать. То, что не пережито до конца, – чуждо. Чуждое же не возвышает.                                     3 [5]

Сердце

Кто читает с надлежащим вниманием слово Божие, тот легко может заметить, что во всех священных книгах и у всех богодухновенных писателей сердце человеческое рассматривается как средоточие всей телесной и духовной жизни человека, как существеннейший орган и ближайшее седалище всех сил, отправлений, движений, желаний, чувствований и мыслей человека со всеми их направлениями и оттенками. ...это воззрение священных писателей на существо и значение человеческого сердца во всех областях человеческой жизни отличается определёностию, ясностию и всеми признаками сознательного убеждения...

Сердце есть хранитель и носитель всех телесных сил человека...

Сердце есть средоточие душевной и духовной жизни человека, Так, в сердце зачинается и рождается решимость человека на такие или другие поступки; в нём возникают многообразные преднамерения и желания; оно есть седалище воли и её хотений... Когда мы делаем что-нибудь охотно, то наш поступок происходит отъ сердца (Рим. 6, 17). Кого мы любим, тому отдаём наше сердце и обратно, того имеем в нашем сердце: даждь ми сыне твое сердце (Притч. 23, 26); въ сердцахъ нашихъ есте (2 Кор. 7, 3); за еже имети ми въ сердце васъ    (Флп. 1,7).

Сердце есть седалище всех познавательных действий души. Размышление есть предложение сердца (Притч. 16, 1), усоветование сердца: и усоветова сердце мое во мне (Неем. 5, 7). Уразуметь сердцемъ - значит понять (Втор. 8, 5); познать всемъ сердцемъ – понять всецело (Иис. Нав. 23, 24). Кто не имеет сердца разумети, у того нет очесъ видети и ушесъ слышати (Втор. 29, 4). Когда сердце ослабевает, то человек теряет способность замечать и понимать самые очевидные явления Божия промысла: тяжко слышит он ушима своими и смежает очи свои (Ис. 6, 10). Вообще всякъ помышляетъ въ сердце своемъ (Быт. 6, 5). Человек недобрый имеет сердце, кующее мысли злы (Притч. 6, 18). Лживые пророки прорицаютъ произволы сердца своего (Иер. 14, 14), видение отъ сердца своего глаголютъ, а не отъ устъ Господнихъ (Иер. 23, 16). Мысли суть советы сердечныя (1 Кор. 4, 5). Слово Божие судителъно помышлениямъ и мыслемъ сердечнымъ (Евр. 4, 12). Что мы твёрдо помним, напечатлеваем в душе и усвояем, то влагаем, полагаем, слагаем и записываем в сердце своём... Всё, что приходит нам на ум или на память, - восходит на сердце. В царстве славы подвижники, страдавшие за правду и веру, не помянуть прежнихъ, ниже взыдутъ на сердце ихъ (Ис. 65, 17); и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Богъ любящимъ Его (1 Кор. 2, 9).

Как слово есть явление или выражение мысли, то и оно износится изъ сердца (Иов. 8,

10); отъ избытка бо сердца уста глаголютъ (Мф. 12, 34). И как мышление есть разговор души с собою, то размышляющий ведёт этот внутренний разговор в сердце своём: глаголахъ азъ въ сердце моемъ (Евкл. 1, \6); рекохъ азъ въ сердце моемъ (Евкл. 2, 1); речетъ злый рабъ той въ сердцы своемъ (Мф. 24, 48).

Сердце есть средоточие многообразных душевных чувствований, волнений и страстей. Сердцу усвояются все степени радости, от благодушия (Ис. 65, 14) до восторга и ликования пред лицом Бога (Пс. 83, 3 Деян. 2, 46); все степени скорбей, от печального настроения... до сокрушающего горя, когда человек вопиетъ въ болезни сердца своего (Ис. 65, 14) и когда он чувствует, что возмятеся сердце его и отторжеся отъ места своего (Иов. 37, 1); все степени вражды, от ревнования и горькой зависти до ярости, в которой человек скрежещет зубами своими и от которой сердце его разгорается местию; все степени недовольства, от беспокойства, когда сердце смущает человека, до отчаяния, когда оно отрекается от всяких стремлений; наконец, все виды страха, от благаговейного трепета до подавляющего ужаса и смятения. Сердце истаивает и терзается от тоски, по различию страданий оно делается яко воскъ таяй (Пс. 21, 16), или иссыхает, согревается и разжигается, или делается сокрушенным и сотренным. В унынии человек бывает страшливъ и слабъ сердцемъ (Втор. 20, 8). От сострадания сердце превращается (Ос. 11, 8). Благодатное слово Божие действует в сердце яко огонь горящъ (Иер. 20, 9); сердце воспламеняется и горит, когда к нему прикасается луч божественного слова (Лк. 24, 32).

Наконец, сердце есть средоточие нравственной жизни человека. В сердце соединяются все нравственные состояния человека, от высочайшей таинственной любви к Богу, которая взывает: Боже сердца моего и часть моя Боже во векъ (Пс. 72, 26), до того высокомерия, которое, обожая себя, полагает сердце свое яко сердце Божие и говорит: азъ есмъ Богъ (Иез. 28, 2). По различию нравственных недугов, сердце омрачается, одебелевает, делается жёстким, каменным, нечеловеческим, звериным. Есть сердце лукавое, сердце суетное, сердце неразумное. Сердце есть исходное место всего доброго и злого в словах, мыслях и поступках человека: благий человекъ отъ благаго сокровища сердца своего износить благое: и злый человекъ отъ злаго сокровища сердца своего износитъ злое (Лк. 6, 45). Сердце есть скрижаль, на которой написан естественный нравственный закон... На этой же скрижали пишется и закон благодатный: людие мои, взывает Господь, имже законъ мой въ сердце вашемъ (Пс. 51, 7); и на сердцахъ ихъ напишу Я – (законы благодати) (Иер. 31, 33). Посему слово Божие посевается на ниве сердца (Мф. 13, 19); совесть имеет седалище въ сердце (Евр. 10, 22); Христос вселяется верою въ сердца наша (Еф. 3, 17), также дарует обручение Духа въ сердца наша (2 Кор. 1, 22). И миръ Божий да водворяется въ сердцахъ вашихъ (Кол. 3, 15); яко любы Божия излияся въ сердца наша Духомъ Святымъ (Рим. 5, 5). Благодатный свет Бог возсия въ сердцахъ нашихъ (2 Кор. 4, 6). – Но, с другой стороны, грешнику диавол влагает в сердце злые начинания, исполняет его сердце злыми помыслами.

Как средоточие всей телесной и многообразной духовной жизни человека, сердце называется исходищами живота или истоками жизни: всяцемъ хранениемъ блюди твое сердце: отъ сихъ бо исходища живота (Притч. 4, 23); оно есть коло рождения нашего (Иак. 3, 6), то есть круг или колесо, во вращении коего заключается вся наша жизнь. Посему оно составляет глубочайшую часть нашего существа: глубоко сердце человеку паче всехъ, и кто познаетъ его (Иер. 17, 9). Никогда внешние обнаружения слова, мысли и дел не исчерпывают этого источника; потаенный сердца человекъ (1 Пет. 3, 4) открыт только для Бога: Той бо весть тайная сердца (Пс. 43, 23). Состоянием сердца выражается всё душевное состояние. Человек должен отдать Богу одно своё сердце, чтобы сделаться Ему верным в мыслях, словах и делах: даждъ ми сыне твое сердце, взывает к человеку Божия премудрость (Притч. 23, 25).

Сообразно с этим воззрением на достоинство и значение сердца в человеческом существе священные писатели говорят в переносном смысле о сердце неба (Втор. 4, 11), сердце земли (Мф. 12, 40), сердце моря (Иона. 2, 4).

... послание наше есте вы, написанное въ сердцахъ нашихъ, знаемое и почитаемое отъ всехъ человекъ: являемы яко есте послание Христово служенное нами, написано не черниломъ, но Духомъ Бога жива, не на скрижалехъ каменныхъ, но на скрижалехъ сердца плотяныхъ (2 Кор. 3, 2-3). Эти выражения показывают совершенно определённо, что священные писатели признают средоточием всей телесной и органом всей духовной жизни то самое плотяное сердце, которого биение мы чувствуем в нашей груди.

Возвышая, таким образом, значение сердца для человеческой жизни, священные писатели знали при этом ясно и определённо, что голова человека, которую наука признаёт по преимуществу седалищем души, имеет действительно близкую и тесную связь с явлениями душевной жизни и служит важнейшим их органом. Так, поелику человеческое тело завершается головою и поелику, в отношении к целям жизни и их достижению, не тело носит голову, а голова тело, которым она управляет, то Иисус Христос называется главою Церкви как своего тела (Евр. 5, 23;  Кол. 2, 19)...

Итак, священные писатели знали о высоком значении головы в духовной жизни человека; тем не менее, повторяем, средоточие этой жизни они видели в сердце. Голова была для них как бы видимою вершиною той жизни, которая первоначально и непосредственно коренится в сердце. «Голова, – говорит один истолкователь Священного писания, – есть для внешнего явления то же, что сердце для внутренней душевной деятельности, и только в этом отношении ей приписывается господствующее значение с библейской точки зрения». Впрочем, вышеприведенные места Священного писания дают соовершенно определённую мысль, что голова имеет значение органа, посредствующего между целостным существом души и теми влияниями, какие она испытывает совне или свыше, и что при этом ей приличествует достоинство правительственное в целостной системе душевных действий... Но также можно наперёд предположить, что показанные явления душевной деятельности в голове ещё не исчерпывают всего существа души; по необходимости мышления мы должны допустить некоторую первоначальную духовную сущность, которая нуждается в поименованном посредничестве и правительственном действии головы. Эта первоначальная духовная сущность имеет, по учению слова Божия, своим ближайшим органом сердце.

Между тем понятно, что (современное, – Прим, автора) психологическое учение не легко может изъяснить возможность и действительность свободной воли в человеке, не легко также может оно признать нравственное достоинство и значение человеческого поступка, который вытекает из непосредственных влечений и чувствований сердца, а не определяется отвлечённою мыслию о долге и обязанностях. Поэтому философия так часто отрицала в человеке свободу, так часто утверждала, что в человеке и человечестве царствует такая же непреодолимая необходимость, как в логических выводах мышления, в которых заключение определяется не свободно, а необходимо, по качеству и значению посылок. Таким же образом тёплую и жизненную заповедь любви – заповедь, которая так многозначительна для сердца, – философия заменяла отвлечённым и холодным сознанием долга, – сознанием, которое предполагает не воодушевление, не пламенное влечение сердца к добру, а простое, безучастное понимание явлений. Наконец, поколику наши познания о Боге человекообразны, эта философия пришла с необходимостию к отвлечённому понятию о существе Божием, определяя всё неисчерпаемое богатство жизни Божией как идею, как мышление, всегда неизменяемое, себе равное, – мышление, которое творит мир без воли, без любви, по одной логической необходимости.

Как существо души, так и её связь с телом должна быть гораздо богаче и многообразнее, чем обыкновенно думают. Это, конечно, общая и пока ещё не опреденлённая мысль о многосторонней, а не односторонней связи души с телом содержится в библейском учении о сердце как непосредственном и ближайшем органе душевных деятельностей и состояний.

Если бы человек обнаруживал себя одним мышлением, которое в таком случае было бы, по всей вероятности, самым подлинным образом внешних предметов, то многообразный, богатый жизнию и красотою мир открывался бы его сознанию как правильная, но вместе и безжизненная математическая величина. Он мог бы прозревать в эту величину насквозь и всецело, но зато уже нигде не всретил бы бытия истинного, живого, которое поражало бы его красотою форм, таинственностию влечений и бесконечною полнотою содержания. Нам кажется, что в действительной душе нет такого одностороннего мышления... Может статься, что в этом случае наши мысли отличались бы такою же определённостию, как математические величины; но зато мы могли бы в нашем знании вещей двигаться только в широту, а не глубину. Мир, как система явлений жизненных, полных красоты и знаменательности, существует и открывается первее всего для глубокого сердца и отсюда уже для понимающего мышления. Задачи, которые решает мышление, происходят в своём последнем основании не из влияний внешнего мира, из влечений и неотразимых требований сердца... лучшие философы и великие поэты сознавали, что сердце их было истинным местом рождения тех глубоких идей, которые они передали человечеству в своих творениях, а сознание, которого деятельность соединена с отправлениями органов чувств и головного мозга, давало этим идеям только ясность и определённость, свойственные мышлению.

Уже в простом представлении, какое только образуется нашим мышлением на основании впечатлений, идущих совне, мы должны различать две стороны: 1) знание внешних предметов, которое заключается в этом представлении, и 2) то душевное состояние, которое условливается этим представлением и знанием. Эта последняя сторона представления не подлежит никакому математическому расчёту: она выражает непосредственно и своеобразно качество и достоинство нашего душевного настроения. ...эта сторона в понятии, которою определяется состояние и настроение души, имеет для целостной жизни духа куда больше цены, чем представление, поколику оно есть образ вещи. Если с теоретической точки зрения можно сказать, что всё, достойное быть, достойно и нашего знания, то в интересах высшего нравственно-духовного образования совершенно справедливо было бы положение, что мы должны знать только то, что достойно нашего нравственного и богоподобного существа. Древо познания не есть древо жизни, а для духа его жизнь представляется чем-то более драгоценным, чем его знание. Но эта особенная, своеобразная, не поддающаяся никаким математическим определениям жизнь духа имеет самое близкое отношение к сердцу человека: всяцемъ хранениемъ блюди твое сердце; отъ сихъ бо исходища живота (Притч. 4, 23). Здесь отражаются приметным образом те тонкие и неуловимые движения и состояния нашей души, о коих мы не можем образовать никакого ясного представления. Нам никогда не удаётся перевести в отчётливое знание того движения радости и скорби, страха и надежды, те ощущения добра и любви, которые так непосредственно изменяют биения нашего сердца.

Из этих замечаний мы извлекаем два положения: 1) сердце может выражать, обнаруживать и понимать совершенно своеобразно такие душевные состояния, которые по своей нежности, преимущественной духовности и жизненности не поддаются отвлечённому знанию разума; 2) понятие и отчётливое знание разума, поколику оно делается нашим душевным состоянием, а не остаётся отвлечённым образом внешних предметов, открывается или даёт себя чувствовать и замечать не в голове, а в сердце; в эту глубину оно должно проникнуть, чтобы стать деятельною силою и двигателем нашей духовной жизни.

Употребляя неточный образ, можно сказать, что в сердце мы имеем такие истоки вод, которые не могут, в свою очередь, образоваться из совокупления мелких и отдельных ручьёв, но могут происходить только и единственно из общего и безграничного океана вод. Откровение выражает эту мысль с глубочайшею истиною, когда говорит, что Бог непосредственно или самолично вдохнул в человека дыхание жизни (Быт. 2, 7).

Богъ любы есть (1 Ин. 4, 16); Бог возлюбил нас первее (1 Ин. 4, 19), и этим влиянием любви, даровавшей нам существование в необыкновенной форме духа богоподобного и потолику не подходящего под общее понятие твари, соделал наш дух способным не к простому физическому или тварному возрастанию и укреплению в силах, но и к свободному подвигу правды и любви и к торжеству над тварными влечениями чувственности и самолюбия; в этом лежит последнее условие нравственной свободы человека.

Закон, по которому совершается нравственная деятельность, не есть уже поэтому причина этой деятельности, как, например, закон падения тел не есть причина их падения.

Выразим окончательно нашу мысль о значении начал и общих правил разума в области нравственной посредством евангельского образа, который по своей точности всегда будет возбуждать удивление в беспристрастном наблюдателе: для живой - а не только представляемой - нравственности требуется светильник и елей (Мф. 25, 1-10). По мере того как в сердце человека иссякает елей любви, светильник гаснет: нравственные начала и идеи потемняются и наконец исчезают из сознания. Это отношение между светильником и елеем -между головою и сердцем - есть самое обыкновенное явление в нравственной истории человечества. Итак, это двойство между нравственным законодательством... и источником нравственной деятельности примиряется с библейской точки зрения. Точно, нравственность есть заповедь, есть закон, но как о благодатном законе сказано, что он будет написан на сердцах обновлённых людей, так и люди, предоставленные самим себе, являютъ дело законное написано въ сердцахъ своихъ (Иер. 31,31. Рим. 2, 15).

Когда совесть упрекает человека в несправедливости или жестокости, она не говорит ему: «Ты сделал своим законодательным разумом ошибку, ты руководствовался в деятельности неправильными понятиями и неточными соображениями», также не говорит ему: «Ты не послушался предписаний своего разума». Все эти упрёки, которые мы так часто делаем другим и принимаем от других с полным равнодушием, как упрёки за ошибку в математическом счислении, слишком легки и слишком ничтожны в сравнении с грозным и потрясающим словом, которое совесть говорит преступнику: «Ты сделал неправду, ты сделал зло: что ты сделал, недостойный своего имени человек, посмотри теперь на себя, каков ты и каковы плоды твоего злого сердца!» Здесь мы слышим совсем другие тоны, которые понятны только для сердца, а не для безучастно соображающего разума.

Откровение даёт нам заповедь: возлюбиши искренняго твоего яко самъ себе (Мф. 22, 39), и далее: больше сея любве никто же иматъ, да кто душу свою положить за други своя (Ин. 15, 13). Ближнего мы должны любить, как любим самих себя... Понятно, какая душевная способность может переносить нас в это энергическое состояние чистой и действительной любви. Посему справедливо сказать, что во всяком действии любви христианин полагает душу свою за други своя: нужды ближнего, страдания и несчастия падают на любящее сердце с такою тяжестью, как если бы они касались непосредственно его самого, а не чужого сердца.

Мы высказали надежду, что... может быть указано правильное, гармоническое отношение между знанием и верою; далее, могут быть указаны глубочайшие основания религиозного сознания человечества, наконец, и в особенности, что христианское нравоучение только с этой точки зрения может быть понятно в его глубочайшем духе и безмерном достоинстве. Если бы кто, имеющий больше сил и опытности, рассмотрел ещё, как, сообразно с библейским учением о сердце, должно понимать задачу и цель воспитания, то мы получили бы значительный круг практических начал, которые сближали бы область веры с областью науки, потому что господствующее ныне разделение между верою и знанием, как требование знать так, а веровать иначе, кажется невыносимым для людей самых разнородных убеждений. Служение науке не есть служение маммоне, с которым было бы несообразно служение Богу...

П.Д.Юркевич. Философские произведения. Сердце и его значение в духовной жизни человека, по учению слова Божия. М., Правда, 1990 4

Пространство                

Для правильного объяснения пространства, необходимо прежде всего отчётливо различить в нём чистый факт – то, что дано в самом существовании пространства, как такого, и не может подлежать сомнению, – от тех суждений об этом факте, которые выражают его гносеологическую и метафизическую оценку.

I Самый факт пространства или то, что в нём даётся, заключает несомненно две стороны: первая состоит в известном образе или представлении протяжённости (зрительно-осязательном для зрячих, только осязательном для слепорождённых), причём этот образ, сохраняя своё единство в целом, разлагается по частям в нашем воззрении на определённые измеримые очертания и разстояния внешних предметов, как тел геометрических. От этой формальной или геометрической стороны пространства ipso facto различается реальная или механическая его сторона, состоящая в вещественной раздельности или разъединённости («внебытии») всего существующего, в силу которой для реального сближения и теснейшего взаимодействия или соотношения двух отдалённых в пространстве существ необходимо употребить определённое количество внутренних усилий и внешних движений, прямых и косвенных, единичных и собирательных, в зависимости от данного разстояния и других механических условий. Если бы, находясь, например, в Петербурге и желая пожать руку приятелю в Квебеке, мы всегда могли сразу очутиться около него без всяких усилий и сложных передвижений, то, конечно, мы не могли бы сознавать себя подчинёнными пространственным ограничениям, хотя бы при этом весь наш мир не менее теперешнего был наполнен протяжёнными образами различных предметов с определёнными геометрическими разстояниями между нами: при отсутствии тяготеющей над нами внешней необходимости преодолевать механически нашу разъединённость с другими, мы чувствовали бы не себя в пространстве, а пространство в себе, – подобно тому, как в сновидениях субъект их свободен от границ пространства, хотя все грезящиеся образы имеют такую же форму определённой протяжённости, как и наяву. Когда мы видим во сне башню на высокой горе или женщину с младенцем на руках, то младенец меньше женщины и башня меньше горы, а если бы вслед за тем мы бы увидели младенца величиною с мамонта или башню, доходящую до неба, то это были бы уже другие образы; точно также и наяву предметы воображаемые выступают под формою протяжённости со всеми её определёнными отношениями очертаний, величины и разстояния. И если, однако, ни протяжённые образы сонных грёз, ни протяжённые представления фантазии, не выражая никакой внешней необходимости, поэтому и не входят в состав реально-определённого и ограничивающего нас пространства, то ясно, что сущность последнего состоит не в форме протяжённости, а именно лишь в необходимости механических усилий для целесообразного действия в нашей вещественной среде. Будучи воображением рокового разъединения и отчуждения между всеми частями существующего, реальное пространство вместе с тем, как нечто общее для всех, постоянное одинаково необходимое, есть внешнее условие общения и относительного соединения. В обычных сновидениях, когда жизнь индивидуальной души временно отрешается от трудового стремления к реализации в общих принудительных пределах действительного пространства, у каждого субъекта оказывается свой особый мир, совершенно разобщённый с другими, и субъективная свобода от «оков пространства» допускает лишь обманчивую лёгкость сближения и общения с призраками других субъектов. Итак реальное пространство фактически есть постоянный показатель действительного разъединения и вместе с тем необходимое условие для действительного соединения данных в нашем мире существ. Та сторона существ, которую они подлежат такому внешнему разъединению и соединению, называется физическим телом, и самое простое выражение для факта реального пространства даётся аксиомою непроницаемости: два тела не могут совместно занимать одну и ту же часть пространства.

       II Что касается до теоретического толкования реального факта, то оно менялось сообразно различным точкам зрения, выступавшим в истории философии, при чём несогласие между различными теориями пространства происходило отчасти от недостаточно ясного разграничения между реально-механическим и формально-геометрическим элементами пространства, то есть между фактом телесной непроницаемости и представлением протяжённости с её измеряемыми образами. В древней философии взгляд на пространство самый простой и близкий к наивному (не-философскому) сознанию представляется атомистикою Левкиппа и Демокрита, видевших в пространстве пустоту, в которой движутся реальные единицы, образующие всё существующее. Для Платона, как можно заключить из диалога Тимей, пространство отождествлялось с тем не-существующим, в котором он видел материю чувственно-являемого мира: в сущности это сводилось к тому же представлению пустоты или реального ничто. Аристотель отрицает этот взгляд, но не ставит на его место никакого собственного. Настоящего философского объяснения пространства мы у него не находим: его определение места, как границы объемлющего тела по отношению к объемлемому, есть только вербальное; с другой стороны, понятие где называется им как одна из 10 категорий; вообще Аристотель, в противоположность атомистам и Платону, интересовался, повидимому, только формальною стороною пространства – односторонность, завещанная им и средневековой схоластике. В новой философии Декарт, приписывая пространству особую, независимую от нашего духа, или несводимую к нашему мышлению реальность, но отрицая атомистическое понятие пустоты, понимал пространство как непрерывную или сплошную протяжённость; единственным основным качеством тел, как таких, он признавал протяжение, сводя таким образом реальную сторону пространства к формальной, при чём различие тела геометрического от физического не имело принципиального объяснения. Такое объяснение, хотя и не вполне удовлетворительное, получается с точки зрения Спинозы. Хотя и он отождествляет пространство с протяжением, но, признавая последнее атрибутом единой абсолютной субстанции на ряду с мышлением, он может дать отчёт в реальной независимости пространства от мыслящнго субъекта, –независимости вполне признанной, но ничем философски не обоснованной у Декарта; для Спинозы она обосновывается равноправностью двух атрибутов. С этой точки зрения понятно различие между телом отвлечённо-мыслимым, или геометрическим, и телом действительно существующим, или данным в опыте (тело физическое): первое, как мысль, есть модус (видоизменение) мышления, формально-связанный, но не тождественный реально с соответствующим модусом протяжения, тогда как тело физическое есть модус именно протяжения, другого божественного атрибута, не находящегося ни в какой прямой зависимости от мысли, как такой, – отсюда реальность и необходимость внешних вещей для нас. Хотя в этом грандиозном взгляде дано некоторое обще-принципиальное основание для различения тела геометрического, мыслимого, или идеально-протяжённого, от тела физического, ощущаемого, или реально-протяжённого, но, как и во всём картезианстве, остаётся необъяснимым познавательное и практическое взаимодействие между мыслящим субъектом и физическою телесностью, его собственною и потустороннею. Ясно, что это взаимодействие не дано ни в атрибуте мышления, ни в атрибуте протяжения, а должно бы происходить в какой-то посредствующей области, недоступной с этой точки зрения. По воззрениям Лейбница, которым он сам не дал, к сожалению, полного и последовательного выражения, и которые получили от Вольфа и его школы лишь формальную и поверхностную систематизацию, мир есть совокупность психических единиц (монад), находящихся на различных степенях внутреннего развития, при чём пространство понимается как порядок существования всего данного или являемого в смутном чувственном восприятии недоразвившихся монад; но так как реального взаиммодействия между монадами Лейбниц не допускает, то непреложное единство пространственной среды для всех монад нашего мира совершенно независимо от степени их развития, остаётся необъяснённым и название Лейбницем видимого мира phaenomenon bene fundatum не имеет в этой философии достаточного оправдания. Факт достоверного познания пространственных отношений как всеобщих и необходимых объясняется в «трансцендентальной эстетике» Канта через признание пространства априорною формой нашего чувственного воззрения, как такого. Пространство (со всеми геометрическими определениями и отношениями) не воспринимается извне, а налагается познающим субъектом, как присущий ему способ представления, на весь материал чувственных восприятий или ощущений, так называемых, внешних чувств. Это учение об идеальности или точнее – субъективности пространства, как основной формы представления – совершенно верное в том, что оно утверждает положительно, ибо несомненно, что созерцаемые пространственные отражения не могут как созерцаемые существовать вне созерцающего субъекта, – вызывает, однако, новые вопросы, не находящие себе удовлетворительного решения в философии Канта. Когда говорится, что пространство есть форма, a priori присущая нашему чувственному воззрению, то что собственно разумеется под словом «нашему»? Если имеется в виду субъект эмпирический, то есть каждый из множества чувственно-воспринимающих особей, то необъяснимыми остаются: 1) действительное единство или взаимность пространственных отношений – познавательных и двигательных (геометрических и механических) между всеми, – как человеческими, так и животными, – субъектами, ибо такое единство не вытекает из формальной общности пространства, как априорного способа воззрения, так как эта общность или одинаковость пространственной формы сохраняется, например, и в сновидениях, при чём, однако, каждый грезящий субъект остаётся, пока грезит, при своём особом воображаемом пространстве вне всякой связи с другими; то различие между «грезящим» идеализмом и истинным «трансцендентальным», на котором так решительно и, разумеется, искренно настаивает Кант, не имело бы никакого принципиального основания, если субъектом пространства (и прочих априорных форм и условий познания) признать субъект эмпирический, то есть данную множественность познающих органических особей. 2) Несомненно,что самое возникновение эмпирических субъектов дано в мире явлений под формой пространства (времени и т. д.) и, следовательно, всякий эмпирический субъект предполагает уже эти априорные формы и условия являемого бытия, и никакой эмпирический субъект не может быть их первоначальным носителем. 3) Если, с одной стороны, в определении пространства как априорной формы воззрения, присущей нашему субъекту, не заключается оснований для данного в опыте действительного общения всех субъектов в одном пространстве, то вместе с тем не дано никакого объяснения и для роковых границ, полагаемых этому общению тем же единым пространством – в факте тяготеющей над всеми эмпирическими субъектами необходимости практических усилий для преодоления реальных разстояний, что ни в какой логической связи с пространством, как чистою формой воззрения, не находится, и, однакоже, составляет неустранимый признак действительного прпостранства, отличающий его от пространства грёз. Но если таким образом пространство, будучи априорной формой воззрения субъекта, вместе с тем несомненно предполагается самым существованием эмпирических субъектов и при том имеет над ними принудительную силу, определяющую условия их чувственного общения и разобщения, то ясно, что субъект, которым первоначально полагается эта форма воззрения, не совпадает с множественностью эмпирических субъектов, а есть единый и относительно их объективно-необходимый, самостоятельный трансцендентальный субъект. Итак, вопрос о пространстве по существу допускает лишь чисто метафизическое решение. Лишь кажущееся отношение к этому вопросу имеет другой – о психо-физических условиях образования пространственных восприятий и представлений, где дело идёт об известных процессах приспособления нервной и мускульной системы данных организмов к явлениям внешней среды – что, очевидно, может происходить лишь под условием уже существующего пространства как общей формы явлений. Поэтому принимать эти эмпирические исследования и гипотезы за философские объяснения самого пространства было бы грубою логическою ошибкою.

 В,С,Соловьёв. Пространство. [7]т. XI

Духовное Пространство

Можно только предположить, что как человеческий глаз видит близкие предметы ясно и отчётливо, а отдалённые – в неопределённых и зыбких очертаниях и таким образом, стремясь вдаль, наконец встречает пред собою слитную и однообразную синеву горизонта, в которой исчезают и сглаживаются все различия, все ясные образы предметов, так и человеческий ум, двигаясь в области философского знания всё далее и глубже, встречает наконец в неопределённой дали подобную же синеву, где его понятия делаются тёмными, неопределёнными, зыбкими. Мыслитель здравый, то есть обладающий критическим талантом, остановится на этой границе знания и человеческой науки; он всегда будет двигаться в области понятий ясных и определённых и предоставит свободной вере или чаяниям и вдохновениям сердца пополнять пробелы, оставляемые ограниченным человеческим знанием.

 П.Д.Юркевич. Философские произведения. По поводу статей богословского содержания... М., Правда, 1990

Слово,язык

Язык, по глубокомысленному воззрению Вильгельма Гумбольдта, есть одновременно^х дело и действенная сила (εργον и ενεργεια); соборная среда, совокупно всеми непрестанно творимая и вместе предворяющая и обусловливающая всякое творческое действие в самой колыбели его замысла;    антиномическое совмещение необходимости и свободы, божественного и человеческого; создание духа народного и Божий народу дар. Язык, по Гумбольдту, – дар, доставшийся народу как жребий, как некое предназначение его грядущего, духовного бытия. 9

 Вяч. Иванов. Наш язык.  в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

Разрозненное, бессмысленное бытие существ есть только их ложное положение, призрачное и преходящее; истинное же бытие они имеют лишь в единстве со всем. Первенство бытия принадлежит не отдельным частям, а целому. Безусловное первоначало и источник всякого бытия есть абсолютная целость всего сущего, то есть Бог. Эта-то целость всего, пребывающая сама по себе в неизменном покое вечности, открывается и проявляется во всеединяющем смысле мира, так что этот смысл есть прямое выражение или Слово Божества, явный и действующий Бог.

Им определяется всякое действительное бытие; от мельчайшей частицы вещества, тяготеющей к другим частицам, и до сложных видов животных, поглощающих другие организмы в питании или соединяющихся с подобными себе в родовом акте, – везде проявляется и действует вечный смысл бытия, первоначальное Слово безначального Бога. Это Слово запрещает всякое отдельное бессвязное существование, неразрывными узами соединяет одно с другим и каждое со всеми и из хаотического множества образует единый мир. В начале было Слово, и Слово было к Богу, и Бог был Слово.

Слово Божие, образующее смысл мира, не есть отвлечённая идея, а действительная или субстанциальная (ипостасная) сила, которая обнимает и определяет собою всю жизнь природы.

 Духовные основы жизни.   В.С.Соловьёв    [7]т. III

Если ветхозаветный пророк передаёт народу, то, что ему говорит сам Бог, то он же слышит голос Божий, говорящий ему:  «Мои мысли суть не ваши мысли, но как небо отличается от земли, так Мои мысли отличаются от ваших».

Слово по своему существу не есть ни «понятие», ни «междометие», потому что оно есть неразрывное единство того и другого. Слово первично не выражает ни предметного бытия как такового, в его немом, холодном объективном содержании, ни «моего субъективного впечатления» от него, моего эмоционального состояния при встрече с предметом. Оно выражает саму непостижимую реальность в её абсолютности (в каком-либо частном её проявлении), которая лежит глубже деления на субъект и объект, или на субъективность и объективность. Слово в первичном смысле не говорит о чём-либо, и в нём не высказывается «субъективное» существо человека. В слове обретает голос сама реальность – само непостижимое; в нём сама реальность говорит о самой себе, «высказывает», «выражает» себя. Недоступная разгадке тайна слова есть тайна самого непостижимого как такового. Непостижимое непостижимо и «непознаваемо»; но оно не только предстоит нам явственно в своей непостижимости, не только открывается нам как таковое. Оно «имеет голос», оно само «говорит» – оно выражает себя во всей своей непостижимости – в слове. Но это и значит не что иное, как то, что слово есть откровение – и притом по самому своему существу, – следовательно, и человеческое слово. Человеческое слово само проистекает из «слова Божия» – из Слова, которое «вначале было у Бога» и «само было Богом», – из Логоса, – и есть его отображение, хотя и несовершенное.

...человеческое слово всегда имеет тенденцию сузиться, уплотниться, кристаллизоваться в чистое обозначение отвлечённых понятий, получить точный, то есть ограниченный, «буквальный» счысл, – что даже, с точки зрения «чистого», «объективно-научного» познания, увеличивает его ценность. Но именно поэтому оно по самому существу своему неадекватно «слову» самого Бога. И конкретное откровение Бога, Его «слово» выражается – с точки зрения человека – в «неизречённых словах», «которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12,4).

Вместе с тем все отдельные «слова Божий», как они, например, переданы в Писании или как их всегда может быть удостоен услышать и каждый человек, суть отдельные обнаружения Слова, Логоса как выражения самого существа Бога, – выражения, в котором оно само обретает для нас живой облик и образ (не переставая в силу этого быть непостижимым). Это выражение Бога как Слова в живом образе и есть то высшее и самое адекватное конкретно-положительное откровение, в котором «слово стало плотью» в человеческом образе Иисуса Христа.

 С.Л.Франк. Непостижимое. Москва, Правда, 1990   

С помощи речи и посредством её человек участвует в Творении. Слово и речь – это высочайший дар людям. Всякое человеческое слово относится к самому животворному из того, что мы в состоянии создать в этом Творении.

Любое слово возникло под давлением высших законов и неизбежно оказывает формирующее воздействие.

Употребление слова в руках человека; в этом – его свобода воли. Но человек не в состоянии управлять воздействием слова.

Человеческое слово содержит слабый отблеск могущества животворящего Слова Божия, несущего в себе всё, объемлющего всё.

Вначале было Слово. И Слово было у Бога. И слово было Богом. Слово есть порождение Господне. Оно было и остаётся нераздельной частью, исходящей от Него.

... но среди бушевания разгрома царит Слово. Избавление, спасение – лишь в Слове, которое надо принять, чтобы, строя жизнь по нему, освободиться от пут неведения и искажения действительных понятий.

Человек должен сам помочь себе Словом, которое указывает ему тот путь, которым он должен идти.

9 [5] 

Ум

Дух – венец космического существования; материя – его опора; ум – связующее звено между ними.

Дух – это то, что вечно; ум и материя – его деяния.

Дух – это то, что сокрыто и должно быть открыто; ум и материя – средства, при помощи которых он стремится раскрыть себя.                                 13 [4]

Идея

Слово идея – греч. ... – означает образ, вид, форму.

Для ясности мы можем различить резко выдающиеся формы нашего познания: представление, понятие и идею. Представление, так как оно образуется по субъективной ассоциации, имеет характер совершенно случайного образа, в котором отображается не столько вещь, сколько видевший и ощутивший эту вещь человек или, по меньшей мере, случайное отношение человека к вещи. Если оно и имеет свою необходимость, то эта необходимость есть психическая, субъективно-условленная. В понятии мы имеем объективное сознание предлежащего нам явления; субъективный произвол исключается в нём, и на его место выступает сознание необходимой связи и необходимого отношения в элементах, образующих явление. В представлении мы признаём существенным то, что значительно для воззрения, в понятии - то, что значительно для бытия вещи. Когда от явления, познанного в его необходимости, мы возвышаемся к познанию сущности его или когда, исследывая далее общую необходимость явления, мы находим в ней и под ней необходимость разумную, которая даёт явлению внутреннее единство, жизнь и душу, то мы переходим от понятия к идее. В представлении мышление и бытие встречаются как бы случайно; представление обозначает самое крайнее несовпадение мысли и предмета. В понятии мышление и бытие хотя связуются необходимо, однако движутся, так сказать, параллельно друг другу: здесь мышление есть спокойный и беспристрастный зритель или наблюдатель явления, оно познаёт и сознаёт событие, которое есть для него нечто чуждое, нечто внешнее по содержанию и форме. В идее мышление и бытие совпадают друг с другом: мысль, или разум, признаётся объективною сущностию вещей; идея познаётся как основа, закон и норма явления, словом, разум полагается действительным и действительность разумною. В представлении мы ещё не выступаем из психических ограничений в область опыта; в понятии мы движемся строго и определённо в области опыта; в идее мы выступаем за пределы опыта. Если представление говорит, что такое вещь по отношению к нам или говорит о вещи как нашем собственном психическом состоянии, если понятие выражает вещь по её действительной, наличной натуре, то идея показывает, что такое вещь в её отношении к безусловной основе явлений... В идее разум созерцает внутренний склад и строй тех явлений, наличная, наблюдаемая сторона которых сознаётся посредством понятия, в ней он постигает явления – которые в понятиях рассудка распадаются на множество разнородных областей знания – в целостном образе, в гармонии и полноте, как выражение одного начала, как виды и ступени одной бесконечной жизни.

Без признания идеи мы получили бы такой образ мира, к которому нелегко приучать живое и деятельное сознание человека, потому что для деятельного усвоения этого образа человеческий дух должен бы расстаться с тем, с чем он в истине никогда не может расстаться: мы разумеем эстетические, нравственные и религиозные влечения человеческого духа.

Истинная, неподдельная действительность принадлежит божественному и разумному как такой духовной сущности, которая служит источником бытия и его познания. Как солнце есть причина того, что мы видим, и того, что вещи делаются видимыми, так Благо подаёт познаваемому истину, а познающему – силу знания. И если подобное познаётся подобным, то божественное и разумное – эта вечная сущность и ворма всякой действительности – должно быть однородно, однокачественно с теми понятиями, в которых и посредством которых мы познаём предлежащую нам действительность; или, божественное и разумное в космосе есть идея. В идее мы видим вещи по их неподдельной натуре. Идея есть, так сказать, подлинное место вещей и подлинная вещь. Истинная сущность предмета познаётся не в воззрении на предмет, а в идее предмета, а отсюда следует, что и сама она идеальна.

Миросозерцание Спинозы условлено его стремлением построить философию по методе математической. Когда математик построяет круг из вращения линии около неподвижного пункта, то здесь причина круга имманентна самому кругу: поэтому здесь невозможно различие между сущностию и явлением; здесь определения всегда падают в то, чего они суть определения. У Спинозы мир, подобным образом, не есть нечто вне божественной субстанции; в истине существует только эта субстанция и её вечные определения, которые, впрочем, как такие, а не иные снимаются в её безусловном единстве. В созерцании Спинозы мир есть как бы спокойная геометрическая величина, без движения, без развития, без жизни; всё в этом мире тихо, мертвенно, жизнь всего мира, какую мы знаем, принесена здесь в жертву Богу. Всемогущая сила субстанции всё охватывает, всё смыкает, не давая существам природы дохнуть собственною жизнию и испытаить радости и скорби самобытного развития. Если материализм мыслит действительность как безусловный поток, не сдерживаемый и не управляемый идеей, то для Спинозы эта действительность есть безусловный поток, который уже поэтому не нуждается в сдерживающей и управляющей идее. Кто станет говорить об идее круга? Круг в своём покойном существовании заключает всё, что принадлежит к его понятию; он не может ни развиваться, ни усовершаться, он не нуждается в идее, которая определяла бы его развитие. Таким образом, в истине Спиноза отрицает самое понятие идеи. Вместо вечного бытия атомов, о котором говорит материализм, он изъясняет явления из физической силы бесконечной субстанции. Но для изъяснения действительности всё равно, будет ли эта физическая сила принадлежать одной нераздельной субстанции, или же она будет разделена между множеством вечных субстанций: то и другое предположение ведёт к строго механическому миросозерцанию.

П.ДЮркевич. Философские произведения. Идея. М., Правда, 1990

Рассудок (ум)

Рассудок был и пребудет ограничен пространством и временем, то есть земным бытием, тогда как Божество выше этих рамок. Познание Бога и воли Его возвышается над пространством и временем, над всем преходящим, потому его не постичь рассудком.

                                                       15 [5]

 Истина

Но если материализм, как теория, есть только одно из философских мнений и, следовательно, признание безусловной истинности этого мнения есть только произвольное верование, – в чём же состоит несомненная практическая сила материализма? Если эта сила не имеет положительного основания, то она должна иметь основание отрицательное: она основывается на бессилии противоположного духовного начала, как сила всякой лжи состоит в бессилии истины и сила зла в бессилии добра. Бессилие же истины заключается, конечно, не в ней самой, а в нас, в нашей непоследовательности: не проводя истину до конца, мы её ограничиваем, а предел истины есть простор для лжи.

Так как истина не может себе противоречить, то полная последовательность неизбежно даёт ей торжество, точно так же, как эта последовательность пагубна для лжи, держащейся только внутренним противоречием.

Начало истины есть убеждение, что человеческая личность не только отрицательно безусловна (что есть факт), то есть, что она не хочет и не может удовлетвориться никаким условным ограниченным содержанием, но что человеческая личность может достигнуть и положительной безусловности, то есть, что она может обладать всецелым содержанием, полнотою бытия, и что, следовательно, это безусловное содержание, эта полнота бытия не есть только фантазия, субъективный призрак, а настоящая, полная сил действительность. Таким образом здесь вера в себя, вера в человеческую личность есть вместе с тем вера в Бога, ибо божество принадлежит человеку и Богу, с тою разницею, что Богу принадлежит оно в вечной действительности, а человеком только достигается, только получается; в данном же состоянии есть только возможность, только стремление.

 В.С.Соловьёв.Чтения о Богочеловечестве.  [7] т.III   

Общее, идея, истина есть вечное, не произведённое субъектом содержание разума. Бытие же способныхх к действию и страданию живых существ есть такое безусловное положение, которое не исчерпывается их познаваемостью. Царство идей, образцов или вечной истины, далее, царство существ разумных, призванных познавать эту истину и питалься ею, и, наконец, призрачное существование всего телесного – или мыслимое, сущее и явление, – таковы три сферы истинной философии. Идеи имеют то существенное значение, что космос, который есть Сын Божий по Платону, должен исполнить всякую правду, лежащую в идеях, чтобы наслаждаться совершеннейшим существованием. Так как идеи суть система общих мыслимых оснований, то мы из них никогда диалектическим путём не выведем особенной индивидуальной жизненности существ, никогда не выведем мира того совершенно-сущего, которому принадлежит жизнь, движение, душа и разум. Хотя существование его возможно только на общих идеальных основаниях, однако его действительность не обнимается логическою идеею сущности, потому что духовное начало, полагающее эту действительность, не есть сущность, а сверхсущественное. Как в естествознании, так и в философии не могут быть выведены, но должны быть найдены те основные факты, которые и суть таковы именно потому, что в них есть нечто несводимое на идеи разума. Если бы система идей была вполне для нас прозрачна, то тем не менее индивидуальное бытие живых и разумных существ представлялось бы нам как непонятная судьба, и содержащееся в идеях откровение о том, что есть, осттавляло бы нас в полном неведении относительно того, кто есть. Только в непосредственном, внутреннем сознании через действительность нашего собственного духа открывается нам тот сверхсущественный дух, который то, что может быть (идея), переводит в то, что есть (действительность), посредством того, что должно быть.

 В.С.Соловьёв. О философских трудах П.Д.Юркевича.

Истина не меняется; она вечна.             16 [5]

Познание

Всякое познание есть некоторое соединение познающего с познаваемым; но есть соединение внешнее и относительное, когда мы соединяемся с познаваемым (познаём его) в его внешних частных качествах, составляющих его условную случайную действительность, или же в его общих логических определениях, составляющих только общую возможность его бытия, и есть соединение безусловное и внутреннее, когда мы соединяемся с познаваемым в его собственном существе, что возможно только потому, что и наше собственное бытие и бытие познаваемого коренятся или имеют основание в одном и том же безусловном существе, ибо в противном случае ни предмет не мог бы перейти в наше сознание, ни наше сознание не могло бы проникнуть в предмет; мы могли бы только граничить с предметом и следовательно знать только эту границу или предел, а не самый предмет.

Мы определили, каким образом познаётся всякий действительный предмет; это познание, основывающееся на вере, определяемое идеальным созерцанием или воображением и завершающееся некоторым актом естественного творчества, есть первый существенный элемент, исходя из которого мы можем достигнуть самой истины. Ибо познать вполне один предмет, одно существо, то есть познать его так, как он по истине есть, значит познать всё; ибо в своём истинном определении всякий предмет связан со всем в единстве или есть единство себя и всего... Итак, каждое существо есть не всё (нечто особенное) и вместе с тем всё.

В.С.Соловьёв. Критика отвлечённых начал. [7]       17

Два и тоько два основных убеждения возможны для духа, поскольку он открывает свою деятельность в познании. Одно из них состоит в том, что ему как духу вообще присущи начала, делающие возможным познание самой истины; другое в том, что ему как духу человеческому, связанному с общим типом человеческой телесной организации, присущи начала, делающие возможным только приобретение общегодных сведений. Вне этих убеждений остаётся поле для скептицизма, который, разрушая знание, должен, чтобы быть в согласии с собою, сомневаться и в том, что он разрушает знание...

Первый взгляд, находящий возможным знание истины, развит в образцовом для всех времён совершенстве Платоном в его учении о разуме и идеях; второй, допускающий только знание общегодное, развит Кантом в его учении об опыте. Вот их соответствующие положения:

Платон. Только невидимая сверхчувственная сущность вещи познаваема.

Кант. Только видимое чувственное явление познаваемо.

Платон. Поле опыта есть область теней и грёз; только стремление разума в мир сверхчувственный есть стремление к свету знания.

Кант. Стремиться разумом в мир сверхчувственный значит стремиться в область теней и грёз; а деятельность в области опыта есть стремление к свету знания.

Платон. Настоящее познание мы имеем, когда движемся от идей чрез идеи к идеям.

Кант. Настоящее познание мы имеем, когда движемся от воззрений чрез воззрения к воззрениям.

Платон. Познание существа человеческого духа, его бессмертия и высшего назначения заслуживает по преимуществу названия науки: это царь-наука.

Кант. Это не наука, а формальная дисциплина, предостерегающая от бесплодных попыток утверждать что-либо о существе человеческой души.

Вообще, если для Платона познание истины возможно для чистого разума, то для Канта оно невозможно ни для чистого разума, ни для разума, обогащённого опытами: в последнем случае познание хотя возможно, но это будет не познание истины, а только познание общегодное. Наука имеет все условия для того, чтобы сообщать нам общегодные сведения, и ни одного условия для познания истины.

В.С.Соловьёв. О философских трудах П.Д.Юркевича.

Все живые существа наделены разумом, необходимым для осуществления четырёх основных форм деятельности: питания, сна, совокупления и самозащиты. Эти четыре принципа присущи даже атому. Человека отличает от остальных живых существ только наличие некоего дополнительного интеллекта, с помощью которого он может познать Бога. Это – единственное отличие.                           17 [2]

Существуют восходящий и нисходящий процессы получения знаний. Восходящий не приведёт к успеху, так как основан на информации, полученной с помощью органов чувств, которые несовершенны. Поэтому необходимо принять нисходящий. Бога нельзя познать в восходящем процессе, непосредственно, с помощью чувственного интеллекта. Познание Бога трансцендентно; это – нисходящий процесс.           17 [2]

Для развития живого существа дух должен войти в уже существующие химические элементы.

Живое – обладающее сознанием.

Живое существо абсолютно духовно, и следовательно, не нуждается в материи; но его ум воспалён, и потому ему кажется, что он нуждается в ней. Материя для души – как клетка для птицы: попав в клетку, птица не будет свободной.

...живое существо – тот, кто хочет путешествовать повсюду.

Всё на свете наделено сознанием. Вопрос только – в какой степени. Чем в большей степени сознание покрыто материей, тем более материальным оно считается. Чем более развито сознание, тем оно более духовно. В этом – разница между материей и Духом.

Духовная жижнь подразумевает только цветение, но не распад, не увядание и смерть. В этом разница между материей и Духом.

...вы увидите, что нет ничего материального. Когда вы предлагаете цветок Кришне, он нематериален. Кришна не примет ничего материального. Цветок материален только до тех пор, пока вы думаете, что он создан для вашего наслаждения. Но как только вы поймёте, что он для наслаждения Кришны – он становится духовным. И вы увидите его таким, какой он есть на самом деле, – духовным. Отсюда следует, что весь мир на самом деле духовен.

Камень – это тоже энергия Кришны, Который есть повсюду – даже в камне. Но только Его преданные знают, как использовать камень, чтобы увидеть в нём Господа. Они знают, что камень не может существовать отдельно от Кришны. Господь в своей частично проявленной форме пронизывает любой атом Вселенной.

 17 [2]

Действие на нас идеальных существ, производящее в нас умосозерцательное познание (и творчество) их идеальных форм или идей, называется вдохновением. Это действие выводит нас из обыкновенного нашего натурального центра, поднимает нас на высшую сферу, производя таким образом экстаз. Итак, вообще говоря, действующее или непосредственно определяющее начало истинного философского познания есть вдохновение.

В.С.Соловьёв. Философские начала цельного знания. [7]т. I

Любовь

...В истории религий любовь дважды получала первенствующее значение: как дикая стихийная сила полового влечения в языческом фаллизме..., и затем, в противоположность с этим, как идеальное начало духовного и общественного единения – в христианской...

Для Эмпедокла любовь была одним из двух начал вселенной, именно началом всемирного единства и целости (интеграции), метафизическим законом тяготения и центростремительного движения.

Mы видим, какими наивными оказываются надежды на описание явлений идеального мира на языке формальном, математическом, – если даже обычный, общечеловеческий язык оказывается  беспомощным.

Что же касается взглядов, которые В.С.Соловьёв связывает с мировоззрением Эмпедокла, - взглядов на причину, истинную причину явлений и законов Природы, – то, думается, что эти взляды, на первый взгляд могущие иногда даже показаться абсурдными с позиций современной науки, в действительности выражают мысль значительно более глубокую, чем это может показаться при беглом взгляде и поверхностном понимании.

Да, сегодня наука знакома с множеством законов, которым подчиняется, а точнее сказать которыми описываются многие процессы и явления, происходящие в Природе. Это закон всемирного тяготения, законы электродинамики, законы, действующие в мире элементарных частиц и формулируемые уравнениями Максвелла, Янга-Миллса, квантовоой электродинамики, хромодинамики и другими. Но эти математические законы не являются причинами того, что процессы и явления в Природе происходят так, а не иначе, – они только дают простое математическое описание. Причину следует искать в мире высших явлений – не в мире серых иллюзий, но в мире подлинном и реальном.

В сборнике ["Проблемы современной физики", выпуск III, в журнале "Специальные Исследования Пространства", том 10, 1996] была опубликована одна работа [Н.Е.Невесский, "Взаимодействие"], которая давала такое толкование: если, например, тяжёлые или заряженные тела притягиваются друг к другу – то это происходит под влиянием взаимной привязанности, дружественности или любви; если отталкиваются – под действием неприязни, вражды и ненависти. Но ведь мы знаем, что силы притяжения и отталкивания могут выражаться разными математическими законами; и мы сперва не придавали особого значения такого рода идеям, хотя и включили статью в тот сборник; видимо, до конца не верил в них и сам автор статьи ["Взаимодействие"],– и как теперь становится ясно, – то было нашей ошибкой.

Мы признаём, что законы эти Богом установлены и Ему подчиняются; но необходимость познания причин – это также закон, данный нам Богом. И это ставит перед нами цели понять, прочувствовать и осознать, помимо многого другого, и те причины, которые лежат в основе этих фундаментальных сил Природы. - Прим. Ред.

У Платона любовь есть демоническое (связывающее земной мир с божественным) стремление конечного существа к совершенной полноте бытия и вытекающее отсюда «творчество в красоте».

 В.С.Соловьёв.  Любовь.        [7]т. XI

Богъ любы есть (1 Ин. 4, 16); Бог возлюбил нас первее (1 Ин. 4, 19), и этим влиянием любви, даровавшей нам существование в необыкновенной форме духа богоподобного и потолику не подходящего под общее понятие твари, соделал наш дух способным не к простому физическому или тварному возрастанию и укреплению в силах, но и к свободному подвигу  правды  и  любви  и  к  торжеству  над  тварными  влечениями  чувственности  и самолюбия; в этом лежит последнее условие нравственной свободы человека. 8

 П.Д.Юркевич. Философские произведения. Сердце и его значение в духовной жизни человека, по учению слова Божия. М., Правда, 1990 4

Возлюбить ближнего как самого себя – Ключ к свободе и восхождению.                       8 [5]

Осуществлять в мире и в человеческих отношениях закон Божий, жить по-Божьи, – вот основа морали. Путь же к этому осуществлению есть любовь: «любовь есть проявление в себе (сознание) Бога – и потому стремление выйти из себя, освободиться, жить божеской жизнью. Стремление же это вызывает Бога, то есть любовь в других. Главная мысль моя в том, что любовь вызывает любовь в других. Бог, проснувшийся в тебе, вызывает пробуждение того же Бога и в других».

Сочинения графа Л.Н.Толстого. Издание двенадцатое. М., 1911.Ч.XIV, стр.21 («Мысли о Боге»)

Природа

Природа понимается в трёх главных смыслах: 1) как существенное определение чего бы то ни было, например, природа человека, души, общества, государства, искусства, нравственности, наконец, природа Божества; в этом общем смысле природа = естеству или сущности; 2) как видимый земной мир, обнимающий, в некотором единстве, совокупность того, что составляет определённую среду и основу человеческой жизни первоначально данную, а не созданную человеком; в этом смысле понятие природы противополагается понятиям искусства и искусственности, гражданственности, культуры и истории. Различие между обоими коренными значениями слова «природа» особенно ясно в тех случаях, когда они оба в отдельности применяются к одному и тому же предмету, когда, например, говорится о природе красоты (в первом смысле) и любви к природе (во 2-м). 3) Природой называется также низшее материальное начало в самом человеке, связанное с внешнею материальною средою, но отличаемое от неё; в этом смысле природа противополагается духу и нравственной свободе, Богу и особым Его проявлениям относительно человека - благодати и откровению. При ясном различии между тремя значении слова «природа» между ними есть, однако, диалектическая связь, образующая единство понятия природы. То, в чём существенное определение или естество чего-нибудь (природа в 1-м смысле), необходимо есть и первоначальная, данная ему, а не созданная им основа его видимого бытия (природа во 2-м смысле); оно же в человеке, как существе совершенствующемся, или прогрессивно восходящем, преедставляет лишь первую, следовательно, низшую ступень его существования (природа в 3-м смысле).

В.С.Соловьёв.  Природа.  Статья для философского словаря.  [7]т. XI

Красота в природе.

 Космический ум в явном противоборстве с первобытным хаосом и в тайном соглашении с раздираемою этим хаосом мировою душою или природою, – которая всё более и более поддаётся мысленным внушениям зиждительного начала, – творит в ней и через неё сложное и великолепное тело нашей вселенной. Творение это есть процесс, имеющий две тесно между собою связанные цели, общую и особенную. Общая есть воплощение реальной идеи, то есть света и жизни, в различных формах природной красоты; особенная же цель есть создание человека, то есть той формы, которая вместе с наибольшею телесною красотою представляет и высшее внутреннее потенцирование света и жтзни, называемое самосознанием. Уже в мире животных... общая космическая цель достигается при их собственном участии и содействии, через возбуждение в них известных внутренних стремлений и чувств. Природа не устрояет и не украшает животных как внешний материал, а заставляет их самих устроять и украшать себя. Наконец, человек уже не только участвует в действии космических начал, но способен знать цель этого действия и, следовательно, трудиться над её достижением осмысленно и свободно. Как человеческое самосознание относится к самочувствию животных, так красота в искусстве относится к природной красоте.

  В.С.Соловьёв. [7]т.VI

...легко видеть, что каждая стихия, как ограниченная, отличающаяся от другого реальность, не может быть настоящим первоначалом; им может быть только общая неопределённая стихия или общая основа всех стихий.

Эта единая производительница всего существующего, всеобщая матерь-природа (materia от  mater), порождая из себя всякую жизнь, не может быть мёртвой или бездушной реальностью – она должна заключать в себе все живые силы бытия, должна сама быть живою и одушевлённой. Такое воззрение, оживляющее материальную природу, называется гилозоизмом и составляет вторую ступень натуралистической философии (представителями его являются, между прочим, натурфилософы XI и XVI века, преимущественно величайший из них – Джордано Бруно). Эти представления о природе как живом одушевлённом существе могут быть совершенно верны (и мы увидим впоследствии, что они таковы на самом деле)...

Атомы суть не составные части вещества, а производящие вещество силы. Эти силы своим взаимодействием (между собою) и своим совокупным действием на наш субъект образуют всю нашу эмпирическую действительность, весь мир явлений. Таким образом, не сила есть принадлежность вещества, как предполагалось сначала, а, напротив, вещество есть произведение сил, или, говоря точнее, относительный предел их взаимодействия. Итак, атомы или совсем не существуют, или суть невещественные динамические единицы, живые монады.

В.С.Соловьёв.Философские начала цельного знания. [7]т. I

Вся Природа – это попытка последовательного откровения скрытой Истины, всё более, более и более удачное воспроизведение божественного образа.   5   [4]

Время, вечность

ВРЕМЯ. – Как основное условие всякого конечного существования (следовательно, и нашего внутреннего и внешнего опыта и нашего дискурсивного мышления), время не допускает ни эмпирического объяснения происхождения, ни рационального определения его сущности. В первом отношении можно принять, как очевидную аксиому, следующее утверждение одного новейшего психолога: «несомненно, что форма времени существует с самого начала сознания; поэтому психологическое исследование времени имеет дело только с предствалением времени и оценкою его». Что касается до рациональных (рассудочных) определений времени, то они сводятся к более или менее замаскированным тавтологиям. Так, например, когда говорят, что время есть порядок явлений в их последовательности, то здесь разумеется, кконечно, не всякая последовательность (например, логическая), а именно только последовательность феноменальная во времени, и определение оказывается явною тавтологией: время определяется временем.

 В.С.Соловьёв.  Время.  Статья для философского словаря.  [7]т. XI

«Пора сознать, что человеческий разум не ограничен той силой, которую он черпает в узком настоящем, – что в нём есть и другая сила, которая, сочетая в одну мысль и времена протекшие, и времена обетованные, образует его подлинную сущность и возносит его в истинную сферу его деятельности».

«Мы живём в одном настоящем, без прошлого и будущего».

«Каждая новая идея бесследно вытесняет старые, потому что она не вытекает из них, а является к ним Бог весть откуда».

«Мы так странно движемся во времени, что с каждым нашим шагом вперёд прошедший миг исчезает для нас безвозвратно».

 Чаадаев. Философические письма. 7

Время – проявление материальной природы.

 7         [2]

Время Неподвижно. Оно не меняется – вчера, сегодня и много лет спустя. Меняются только формы. Мы погружаемся во Время, чтобы черпать из лона его воспоминаний, чтобы обогатить наши знания в хранилище Времени. Оно всё хранит, и не меняется, ибо оно Вечно.                                      7 [5]

Вечность

ВЕЧНОСТЬ – это слово употребляется в двух совершенно различных смыслах. 1) Оно означает свойство и состояние существа, безусловно не подлежащего времени, то есть не имеющего ни начала, ни продолжения, ни конца во времени, но содержащего за раз, в одном нераздельном акте, всю полноту своего бытия; такова вечность существа абсолютного. 2) Под вечностью разумеется также бесконечное продолжение или повторение данного бытия во времени; такова принимаемая во многих философских системах вечность мира, которая иногда (например, у стоиков) представляется как простое повторение в бесчисленных циклах одного о того же космогонического или исторического содержания. В порядке развития человеческой мысли ни то, ни другое понятие вечности не может быть признано первоначальным. Оба они последовательно выводились из наблюдения над долгновечностью различных существ и предметов. Если эта долговечность неодинакова, если некоторые вещи продолжают существовать, когда другие исчезают, то мысль хотя бы и младенческая, должна была придти к представлению предметов, которые продолжают существовать всегда; эта мысль пождверждалась тем фактом, что никто из смертных никогда не видал исчезновения таких предметов, как земля, небо, океан. С другой стороны, недолговечность большинства прочих вещей, непременно исчезающих во времени, заставляла представлять это последнее как силу сокращающую и разрушающую, как какое-то чудовище, пожирающее всякую жизнь, соответственно чему большая долговечность некоторых предметов представлялась как их успешное сопротивление этой силе, а, следовательно, те предметы, долговечности которых не полагалось конца, должны были представляться как окончательно победившие силу времени, как недоступные и не подлежащие её действию. Отсюда прямой переход к метафизическому понятию о вечности, как о признаке трансцендентного бытия, безусловно сверхвременного. Это понятие естественно выработалось позднее другого. Мы встречаем его впервые (помимо Откровения о Вечном Боге у евреев) в индийской теософии, именно в некоторых из Упанишад; разработанное в греческой философии (особенно у неоплатоников), оно сдеалось любимой темой для размышления как восточных, так и западных мистиков и теософов.

 В.С.Соловьёв. Вечность. Статья для философского словаря.  [7]т. XI

Математика

Ясность, определённость и общегодность математических выводов основывается, между прочим, и на том, что предмет математики не связывается с живыми и глубочайшими интересами духа; он есть нечто отдалённое от того эстетического и нравственного содержания мира явлений, к которому так неравнодушно сердце человека и пред которым человеческая мысль нередко пресекает строгую нить логических анализов, чтобы принять это содержание непосредственно, во всей его свежести, – проинять простым чувством, простым сознанием его достоинства для целей духа. Если греческий философ Аристипп не любил математики за то, что она не говорит ни о добром, ни о злом, то как философ он был прав. Менее всего в этой науке может высказаться человеческий дух с своими внутренними интересами;   поэтому   она   никогда   не   запечатлевается   характером,   нравственным   и эстетическим отличием лица, её разрабатывающего.

П.Д.Юркевич. По поводу статей богословского содержания... Философские произведения.  М., Правда, 1990

Цель (человека), причина

Истинная задача нашей чувственной жизни – возделывать сад земли – превращать мёртвое в живое, сообщать живым существам большую интенсивность и полноту жизни, – животворить их.

 В.С.Соловьёв. Духовные основы жизни.  [7]т. III

Человеческая жизнь предназначена для развития духовного знания, для осознания своей вечной связи с Богом.

Истинный прогресс человеческой жизни – самоосознание.

Изучать не относительную истину, а Абсолютную Истину – вот обязанность человека.                 27 [2]

Причина

Причина – требуемое логически условие всего бывающего, или то, без чего, по предположению нашего разума, данный факт не может произойти, а при наличности чего он происходит с необходимостью. Только такое общее и бессодержательное определение может обнять все многоразличные значения, в которых принималось слово «причина». Ещё нео­платонический философ Прокл... насчитывает у одного Платона 64 различные понятия о причине, а у Аристотеля – 48. Это число можно сократить до двух основных понятий причины у Платона и до четырёх – у Аристотеля. Первый различает... намеренное действие ума по идее блага (то, что мы называем целесообразностью) от слепого о рокового действия вещественных элементов (то, что мы называем механическою причинностью). Аристотель в первой книге «метафизики» дал своё учение о 4-х причинах, или началах, усвоенное средневековой схоластикой, но доселе ещё не исчерпанное философским мышлением. Ища причину вещей или явлений, наш ум ставит не один, а четыре различных вопроса, и только при определённом ответе на все четыре мы получаем полное понятие искомой причины, могущее окончательно удовлетворить требования мысли по данному предмету. Во-1-х, мы спрашиваем, из чего происходит данный факт, составляется данный предмет; это есть вопрос о материи или материальной причине того, что дано (causa materialis). Во-2-х, спрашивается, от чего или чьим действием произведена данная действительность; это есть вопрос о производящей причине, или о «начале движения» (causa efficiens). В-3-х, спрашивается, почему, или сообразно чему данный предмет есть то, что он есть; это вопрос о специфической идее, образующей формы, или формальной причине (causa formalis). В-4-х, спрашивается, к чему, для или ради чего нечто происходит или существует – вопрос о цели или конечной причине (causa finalis)... С другой стороны, философская мысль не могла бы удовлетвориться и такою системою, которая, исследуя всё существующее равномерно по всем четырём видам причинности, оставляла бы эти по всем четырём видам причинности, оставляла бы эти различные точки зрения без внутренней связи и окончательного единства. Стали различать первые причины от вторых, или ближайших (causae secundae seu proximae), явились причины посредствующие (causae mediae), причины орудные (causae instrumentales), причины сопутствующие, или сопровождающие (causae concomitantes)...

В.С.Соловьёв. Статья для философского словаря. Причина.   [7]т. XI

Смысл

 Если зло и бессмыслие мировой жизни состоит в том, что каждое существо ставит и утверждает себя против всего, то смысл и добро не могут состоять в утверждении всего против каждого, в пожертвовании оссобенным в пользу родового; потому что это есть только оборотная сторона того же самого зла и той же самой тьмы  – только другая точка зрения на всеобщий раздор.

Если мировое бессмыслие состоит в раздоре всех, а смысл – в единении всех, то этим требуется сохранение всех, то есть сохранение каждого, ибо иначе не будет того, что должно соединяться.

Человек сам имеет смысл, поскольку понимает всё в единстве, тое сть понимает смысл всего, и в этом человеческом понимании мировой смысл получает возможность своего полного осуществления; потому что каждый человек своим личным сознанием может усвоить себе мировой смысл и, следовательно, может от себя (добровольно) с ним соединиться, а такое внутреннее и свободное воссоединение каждого со всем и есть истинное осуществление мирового смысла.

В.С.Соловьёв. Духовные основы жизни [7]т.III

Смысл мира, в нём же и правда Божия, есть внутреннее единство каждого со всем.В виде живой личной силы, это единство есть любовь. Как силою внешнего закона всемирный смысл подавляет и связывает тёмную жизнь в человеке, как светом своей истины он обнаруживает и осуждает тьму этой жизни, просвещая человеческое сознание, так бесконечною силою любви тот же смысл проникает в эту тьму, овладевает самим существом человека, перерождает его природу и истинно воплощается в нём.

В.С.Соловьёв. Духовные основы жизни.  [7]т. III

Философия

 Знание

...свободная теософия или цельное знание не есть одно из направлений или типов философии, а должна представлять высшее состояние всей философии как во внутреннем синтезе трёх её главных направлений, мистицмзма, рационализма и эмпиризма, так и в боле общей и широкой связи с теологией и положительной наукой. Повинуясь общему закону исторического развития, философия проходит через три главные состояния... Первый момент характеризуется исключительным господством мистицизма, удерживающего в скрытом состоянии или слитности рационалистический и эмпирический элементы (что совпадает с общим господством теологии); во втором фазисе эти элементы обособляются, философия распадается на три отдельные направления, или типа, стремящиеся к абсолютному самоутверждению и, следовательно, взаимному отрицанию; здесь соответственно общему распадению теоретической сферы на враждебные между собою теологию, отвлечённую философию и положительную науку, мы имеем односторонний мистицизм, односторонний рационализм и односторонний эмпиризм. В третьем моменте они приходят к внутреннему свободному синтезу, который ложится в основу общего синтеза трёх степеней знания, а затем и вселенского синтеза общечеловеческой жизни. Если единство в сфере знания, определяемое необходимо теологическим или мистическим началом, мы называем вообще теософией (то есть, говоря точнее, знание в своём единстве есть теософия), то высшее синтетическое единство третьего момента (в отличие от несвободного или слитного в первом моменте) характеризуется принятым мною названием свободной теософии или цельного знания.

Соединение человека с абсолютным как цель истинного знания признаёт и мистицизм, но вследствие своего одностороннего понятия об абсолютном он односторонне понимает и соединение с ним, именно как слияние или поглощение, в котором мир исчезает для человека и человек исчезает сам для себя, что сводится логически к совершенному уничтожению... Но уничтожение не есть свобода, не есть блаженство... и, следовательно, не может быть целью.

...цель истинной философии – содействовать в своей сфере, то есть в сфере знания, перемещению центра человеческого бытия из его данной природы в абсолютный трансцендентный мир, другими словами – внутреннему соединению его с истинно-сущим.

...истинный теософический мистицизм, основываясь на божественном начале, стремится провести его во все человеческие и природные вещи, не уничтожая, а интегрируя и дух и материю.

Если школьная философия в двух своих видах, опираясь или на внешнем наблюдении, или на отвлечённом мышлении, чуждается всякой интуиции и более близка к математике, чем к искусству, то философия, как цельное знание, предмет которого лежит за пределами как наблюдаемых явлений, так и отвлечённо мыслимых понятий, может основываться только на умственном созерцании, как первичной форме истинного познания, и в этом отношении представляет существенную близость с художеством. Основное же различие заключается в том, чго художество имеет своим предметом те или другие идеи в отдельности, независимо от их отношения ко всему остальному, философия же имеет своим предметом не ту или другую идею, а весь идеальный космос, то есть общую совокупность идей в их внутреннем отношении или взаимодействии, как объективное выражение истинно-сущего. Но так как идеальный мир во всей его действительности может быть доступен только бесконечному или абсолютному познанию, то философия должна ограничиться известными центральными идеями, предоставляя идеальную периферию художеству, которое и воспроизводит её по частям. Но чем центральнее, чем глубже и универсальнее идея, тем менее возможно её непосредственное созерцание для человека в его теперешнем эксцентричном или периферическом состоянии, поэтому философская интуиция значительно уступает в яркости и интенсивности интуиции художественной, превосходя её универсальностью содержания. Далее, так как действительная связь между идеями или цельность идеального космоса определяется его абсолютным центром, то и непосредственное созерцание этой связи и цельности доступно только взору, находящемуся в том центре; для человеческого же ума возможно только вторичное, рефлективное, чисто логическое познание трансцендентных отношений, то есть познание их в такой общей форме, которая, будучи одинакова для всего существующего, может быть снята или отвлечена от каких бы то ни было данных.

В.С.Соловьёв. Философские начала цельного знания. [7]т. I

Материя

Материальная природа – низшая материя, но над ней существует другая материя –живое существо; сама материальная природа – это отделившаяся энергия Всевышнего. Живое существо не может обладать высшим сознанием; не живое существо создаёт и наслаждается, а Господь; живое существо лишь сотрудничает.

Материальный мир – дерево, чьи ветви смотрят вниз, а корни вверх, будто отражаясь в воде. Материальный мир – это отражение духовного; это только тень действительности. В тени нет реальности или вещественности, но по ней мы можем узнать, что где-то существует предмет, дающий тень.

Наша планета и Вселенная материальна; но существуют бесчисленное множество духовных планет и духовные Вселенные. Материальный мир – это не более одной четвертой части духовного.

Материальная энергия не может действовать сама по себе: с ней должна соединяться духовная энергия. Чтобы обрести действенность, сначала материальная энергия должна вступить в контакт с духовной.

Есть два вида энергии: высшая и низшая, жизнь и материя; и жизнь является изначальной, высшей, а материя – производной от неё.

Жизнь не возникает из материи. Материя порождается жизнью.

Бог управляет всеми материальными законами. Сама материя творить не может.                       24 [2]

Материя – это сочетание пяти грубых элементов – земли, воды, огня, воздуха и эфира – и трёх тонких: ума, интеллекта и ложного эго.                                     24 [2] 

Материальный мир – мир страданий – невечен, имеет начало и конец; это мир низший.

Духовный мир – мир наслаждений – вечен; он есть высший мир.

Планеты духовного мира вечны, а планеты материального – нет.

Всё в материальном мире лишь подобие, бледная тень того, что мы видим в духовном. Материальный мир подобен снимку с живого мира, манекену с живой девушки. Материальный мир – копия духовного – кажется реальным потому, что реален духовный мир. Под реальным здесь подразумевается то, что нельзя уничтожить. Реально – то, что вечно. Духовный мир называют непроявленным, ибо его нельзя ощутить материальными чувствами.                    24 [2]

Всеединство

Всеединство, то есть единство всего, принимается в двух главных смыслах: отрицательном или отвлечённом и положительном или конкретном. В первом смысле единство всего полагается в том, что обще всему существующему, причём, по различию философских точек зрения, это общее является различным: так, для материализма оно есть материя, для последовательного идеализма – самораскрывающаяся логическая идея и т. д. Во втором, положительном смысле отношение единого начала ко всему понимается как отношение всеобъемлющего духовно-органического целого к живым членам и элементам, в нём находящимся. Эта мысль также принимает определённые видоизменения в различных метафизических системах.

В.С.Соловьёв. Всеединство.  [7]т. XI

Свет сознания, идея мирового единства светит в этой тёмной жизни, но только обличает её тьму, а не проникает в неё и не принимается ею. И свет во тьме светится и тьме его не объять.

В Индии человеческая душа впервые освобождена от власти космически внешних сил, как бы опьянена своею свободой, сознанием своего единства и безусловности; её внутренняя деятельность ничем не связана, она свободно грезит, и в этих грёзах все идеальные порождения человечества уже заключены в зародыше, все религиозные и философские учения, поэзия и наука, но всё это в безразличной неопределённости и смешении, как бы во сне, всё сливается и перепутывается, всё есть одно и то же и потому всё есть ничто. Буддизм сказал последнее слово индийского сознания; всё существующее и несуществующее одинаково есть лишь иллюзия и сон. Это есть самосознание души в себе самой, потому что в себе самой, как чистая потенция в отдельности от активного божественного начала, дающего ей содержание и действительность, душа конечно есть ничто.

Но освобождённая от материального содержания жизни и вместе с тем сознающая себя как ничто в себе самой, душа или должна отречься от существования, или же искать нового нематериального содержания.

В.С.Соловьёв. Духовные основы жизни. [7]т. III

...вся наша действительность, мы сами и тот мир, в котором мы живём, одинаково далеки и от чистой мысли, и от чистого механизма. Весь действительный, мир состоит в постоянном взаимоотношении и непрерывном внутреннем взаимодействии идеальной и материальной природы.

В.С.Соловьёв. Чтения о Богочеловечестве.[7]т. III

Свободная теософия есть органический синтез теологии, философии и опытной науки, и только такой синтез может заключать в себе цельную истину знания: вне его и наука, и философия, и теология суть только отдельные части или стороны, оторванные органы знания и не могут быть таким образом ни в какой степени адекватны самой цельной истине. Понятно, что достигнуть искомого синтеза можно отправляясь от любого его членов. Ибо так как истинная наука невозможна без философии и теологии так же, как истинная философия без теологии и положительной науки и истинная теология без философии и науки, то необходимо каждый из этих элементов, доведенный до истинной своей полноты, получает синтетический характер и становится цельным знанием. Так положительная наука, возведенная в истинную систему или доведенная до своих настоящих начал и корней, переходит в свободную теософию, ею же становится и философия, избавленная от своей односторонности, а наконец и теология, освободившись от своей исключительности, необходимо превращается в ту же свободную теософию; и если эта последняя вообще определяется как цельное знание, то в особенности она может быть обеспечена как цельная наука, или же как цельная философия, или, наконец, как цельная теология; различие будет здесь только в исходной точке и в способе изложения, результаты же и положительное содержание одно и то же.

В.С.Соловьёв. Единство.  Философские начала цельного знания. [7]т. I

Синтез веры и науки

Осуществление этого универсального синтеза науки, философии и религии, – первые и далеко ещё не совершенные начала которого мы имеем в «философии сверхсознательного», – должно быть высшей целью и последним результатом умственного развития. Достижение этой цели будет восстановлением совершенного внутреннего единства умственного мира во исполнение древней мудрости...

В.С.Соловьёв. Кризис западной философии. (1874) [7],т.1  

Красота, прекрасное

Красота – та сторона явлений, которая, в своей специфической особенности, не подлежит суждению ни с точки зрения теоритической истины, ни с точки зрения нравственного добра, ни – материальной пользы и которая, однако, составляет предмет положительной оценки, то есть признаётся достойною или одобряется – есть эстетически-прекрасное, или красота.

В.С.Соловьёв. Красота.  [7]т. XI

...то, что выражает прекрасное, есть просто сама реальность в её отвлечённо-невыразимой конкретности – в её сущностной непостижимости. Пережить реальность эстетически – хотя бы в малейшем частном её проявлении – значит иметь живой, наглядно-убедительный опыт её непостижимости – её совпадения с непостижимым.

Красота есть непосредственное и наглядно наиболее убедительное свидетельство некоего таинственного сродства между «внутренним» и «внешним» миром – между нашим внутренним и непосредственным самобытием и первоосновой внешнего, предметного мира.

Факт «красоты» или «эстетического опыта» неопровержимо свидетельствует о глубоком внутреннем сродстве в самой структуре объектов «внешнего» и «внутреннего» опыта, о некоем единстве между внешним предметным бытием и внутренним «самобытием». Более того, сам эстетический опыт, само эстетическое переживание есть некое особое состояние бытия, в котором стирается сама грань между «объективным» бытием и бытием «внутренним», «субъективным». При всём бесконечном многообразии объектов и форм эстетического опыта, «тем» и «стилей» художественного творчества, ему дано, открывать нашему взору то измерение или тот слой реальности, о котором уже нельзя вообще сказать, идёт ли дело об «объективном» или «субъективном», а можно лишь сказать – мы уже знаем, что означает эта логическая форма, – что эта реальность и объективна, и субъективна, или что она ни объективна, ни субъективна. В опыте «красоты» нам открывается по существу непостижимое единство реальности как таковой – за пределами категорий внешнего и внутреннего, объективного и субъективного – другими словами, глубокое, таинственное –  «прозаически» необъяснимое, но самоочевидное во всей своей таинственности – сродство

между интимным миром человеческой душевности и основой того, что предстоит нам как внешний мир предметной реальности.

С.Л.Франк. Непостижимое. Москва, Правда, 1990

Мистика, мистическое.

Кроме явного богослужения у греков, как и у других народов, существовали сокровенные обряды и поучения, связанные в Греции преимущественно с новыми божествами, носителями культуры – Деметрою и Дионисом. Всё сюда относившееся называлось мистика. В переносном словоупотреблении мистика означает: 1) совокупность явлений и действий, особым образом связывающих человека с тайным существом и силами мира, независимо от условий пространства, времени и физической причинности; это есть мистика реальная или опытная, которая разделяется на: а) прорщателъную, стремящуюся усматривать непосредственно явления и предметы, не находящиеся в данном пространственном и временном кругозоре, – сюда принадлежат различные формы ясновидения, гадания, оракулов, также астрология, и b) деятельную или оперативную, которая стремится, пормимо обычных средств и условий, производить различные явления, как-то: действовать на расстоянии, останавливать и вызывать жизненные процессы одним властным внушением, созддавать пластические формы или материализовать духовные сущности и дематериализовать телесные и т. п.; сюда относятся, так называемый, животный магнетизм, магия (в тесном смысле), теургия, некромантия, всевозможные способы волшебства или чародейства и, наконец, вся область медиумических или спиритических явлений. С христианской точки зрения реальная мистика (в обоих своих видах) разделяется, по достоинству и значению предмета и среды мистического взаимодействия, на мистику божественную, естественную и демоническую. 2) В другом смысле мистикой называется особый род религиозно-философской познавательной деятельности. Сверх обычных способов познавания истины – опыта, чистого мышления, предания и авторитета – всегда допускалась большинством религиозных и метафизических умов возможность непосредственного общения между познающим субъектом и абсолютным предметом познания – сущностью всего, или божеством. Если такое общение признаётся единственным или, по крайней мере, самым верным и достойным способом познания и осуществления истины, а все другие способы более или менее пренебрегаются как низшие и неудовлетворительные, то возникает известное исключительное направление мысли, называемое мистицизмом; если, независимо от крайности этого направления, внутреннее общение человеческого духа с абсолютным признаётся как существенная основа истинного познания, то являются учения, которые, смотря по преобладанию в них религиозного или философского элемента, обозначаются как мистическое богословие, мистическая философия или теософия. Древнейший, дошедший до нас памятник мистической философии – Упанишады, умозрительная часть ведийских священных сборников; мистический элемент преобладает также и в главных школах позднейшей индийской философии: основная мысль здесь есть поглощение всего индивидуального в абсолютном единстве мировой души... Теософические идеи, связанные с «умным деланием», были в XIV веке предметом ожесточённых споров в византийской церкви и, наконец, объявлены согласными с православием... Отличительные черты правоверия в этой области состоят : 1) в признании нравствненных условий для соединения человеческого духа с Богом, 2) в представлении самого соединения как процесса постепенного, при чём обыкновенно различаются три главные степени, называемые мистикой очистительною (purgativa), мистикой просветительною или озарителъною (illuminativa) и мистикой соединительною в тесном смысле (unitiva), – и, наконец, 3) отличительная черта правоверного мистического богословия есть тот принцип, что внутреннее общение с Богом не исключает внешних форм благочестия и что высшее духовное совершенство не отменяет низших заповедей. В противоположность этому, еретическая теософия средних веков унаследовала от древних гностиков тот принцип, что для чистого всё чисто, духовному всё позволено, и для совершенного ведения необходимо всё испытать.

 В.С.Соловьёв. Мистика.  [7]т. XI

Истинная цельная красота может очевидно находиться только в идеальном мире самом по себе, мире сверхприродном и сверхчеловеческом. Творческое отношение человеческого чувства к этому трансцендентному миру называется мистикою.

В.С.Соловьёв. Философские начала цельного знания. [7]т. I

Должно заметить, что из трёх общих сфер (сферы творчества, знания и практической деятельности. – Прим, автора) первенствующее значение принадлежит сфере творчества, а так как в самой этой сфере первое место занимает мистика, то эта последняя и имеет значение настоящего верховного начала всей жизни общечеловеческого организма, что и понятно, так как в мистике эта жизнь находится в непосредственной теснейшей связи с действительностью абсолютного первоначала, с жизнью божественною. ...только в ней человек действительно освобождается от слепого животного хотения и связанного с ним зла и страдания.

В.С.Соловьёв. Философские начала цельного знания. [7]т. I

...должно или отказаться вообще от истинного познания и стать на точку зрения безусловного скептицизма, или же должно признать, что искомое философии не заключается ни в реальном бытии внешнего мира, ни в идеальном бытии нашего разума, что оно не познаётся ни путём эмпирии, ни путём чисто-рационального мышления. Другими словами, должно признать, что истинно-сущее имеет собственную абсолютную действительность, совершенно независимую от реальности внешнего вещественного мира, также как и от нашего мышления, а, напротив, сообщающую этому миру его реальность, а нашему мышлению - его идеальное содержание. Воззрения, признающие в качестве истинно-сущего такое сверхкосмическое и сверхчеловеческое начало и при том не в образе только отвлечённого принципа (каким оно является, например, в картезианском и Вольфовском деизме), а со всею полнотою его живой действительности – такие воззрения выходят за пределы школьной философии и рядом с её двумя типами образуют особенный третий тип умосозерцания, обыкновенно называемый мистицизмом.

Согласно этому воззрению, истина не заключается ни в логической форме познания, ни в эмпирическом его содержании, вообще оно не принадлежит к теоретическому знанию в его отдельности или исключительности – такое знание не есть истинное. Знание же истины есть лишь то, которое соответствует воле блага и чувству красоты. Хотя определение истины относится непосредственно к сфере знания, но никак не к её исключительности (которая уже не есть истина); это определение должно принадлежать знанию лишь поскольку оно согласуется с другими сферами духовного бытия, иными словами: истинным в настоящем смысле этого слова, то есть самою истиной, может быть только то, что вместе с тем есть N благо и красота. Правда, существуют так называемые истины, которые доступны для познавательной способности в её отдельности или отвлечённости; таковы, с одной стороны, истины чисто формальные, с другой – чисто материальные или эмпирические. Какое-нибудь математическое положение имеет формальную истинность без всякого прямого отношения к воле и чувству, но зато оно лишено само по себе всякой действительности и реального содержания. С другой стороны, какой-нибудь исторический или естественно-научный факт имеет материальную истинность без всякого отношения к этике или эстетике, но зато он лишён сам по себе всякого разумного смысла... Настоящая же истина, цельная и живая, сама в себе заключает и свою действительность и свою разумность и сообщает их всему остальному. Согласно с этим предмет мистической философии есть не мир явлений, сводимых к нашим ощущениям, и не мир идей, сводимых к нашим мыслям, а живая действительность существ в их внутренних жизненных отношениях; эта философия занимается не внешним порядком явлений, а внутренним порядком существ в их жизни, который определяется их отношением к существу первоначальному. Разумеется, и мистицизм, как всякая философия, двигается в идеях и мыслях, но он знает, что эти мысли имеют значение лишь поскольку относятся к тому, что через них мыслится и что уже само не есть мысль, а более мысли. Школьная философия или смешивает сущее с тем или другим видом бытия, то есть представления, или же отрицает самую познаваемость сущего. Мистическая философия, с одной стороны, знает, что всякое бытие есть лишь образ представления сущего, а не само оно; с другой стороны – против скептического утверждения, что человек ничего не может знать, кроме представления, она указывает на то, что человек сам есть более чем представление или бытие и что, таким образом, даже не выходя из самого себя, он может знать о сущем.

В.С.Соловьёв. Философские начала цельного знания. [7]т. I

Явления  мистические,  как  наиболее центральные  и  глубокие,   имеют  важность первостепенную и основную, за ними следуют явления психические, и, наконец, как самые поверхностные и несамостоятельные – явления физические.

В.С.Соловьёв. Философские начала цельного знания. [7]т. I

Что мы называем мистическим? – Мы называем им прежде всего неясное; но такое – в чём мы чувствуем глубину, хотя и не можем её ни доказать, ни исследовать; далее, мистическим мы называем то, в чём подозреваем отблеск, косой, преломившийся луч Божеского; и, наконец, то, в чём отгадываем первостихийное, первозданное по отношению ко всем вещам.

Например, ушиб камнем – не мистичен, конечно; но смерть, от него последовавшая, –вполне мистична. Она мистична как акт, и даже мистична как момент в судьбе человека, как его возможное наказание за грех.

Можно сказать, мистическое не столько есть в природе, сколько заключается в человеке: можно мистически смотреть на все вещи, все явления, но можно – и натурально. Камень упал на человека, и он умер: доселе – натурализм; но почему он упал на этого человека – это уже мистика.

В натурализме человек и собака сходятся: собака тоже ушиблена – и завизжала; сильнее ушиблена – и умерла; далее нет вопросов. Но человек никогда этим почему-то не хотел ограничиться; он спрашивал далее: и вот где начинается человек.

В.В.Розанов. Эмбрионы. Москва, Правда, 1990

Химические вещества порождаются высшей жизнью – Богом. Высшая жизнь создаёт все химические вещества. Это мы и называем мистической силой. Не признав существование мистической силы, Господа, невозможно ответить на вопрос о происхождении жизни. Солнце – вид мистической силы; из Солнечного света необъяснимым образом возникает множество вещей.                                                  10 [2]

Религия

Существуют, несомненно, некоторые нормы жизненных отношений, выражающие собую природу вещей (в частности, человеческую). Этим нормам должен удовлетворять всякий человек, всякое общество и всё человечество, чтобы жить и развиваться. Эти нормы отчасти выражают принцип справедливости, как онтологический закон гармонических соотношений частей в единстве целого. И всякая религия неизбежно требует этих норм, ибо религия больше чем что-либо считается с сущностью вещей. Однако, стремясь осуществить нормы бытия, религия хочет дать им твёрдый и глубоко заложенный базис. Она хочет обосновать их на знании религиозных основ жизни, на подчинении воле Бога и на отказе от всякого самоутверждения. Последнее предполагается как высший подвиг, несмотря на то, что инстинкт самосохранения имеет своё место в норме справедливости. Однако его место в этом испорченном мире находится на скользком пути. Здесь нужен постоянный перегиб в сторону самоотречения, чтобы не соскользнуть в неправое самоутверждение. Таким образом, естественные нормы жизни требуются и Христианством, и к этому ведёт его нравственное учение. И это путь святой, поскольку природное целесообразное достигается не ради его полезного эмпирического результата, а ради принципов потустороннего религиозного идеала.

С.А.Аскольдов. Религиозный смысл русской революции. 11 в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

Пандемонизм и колдовство: существенная однородность и магическое взаимодействие всех частей вселенной, всех её сил и деятелей, а с другой стороны, возможность лишь для избранных людей, для особо одарённых натур вступать действительно и самостоятельно в область этих магических соотношений и пользоваться ими для человеческих целей –  вот общая первобытная основа, одинаковая в религии трёх народов, столь удалённых друг от друга в пространстве и времени. Если же мы найдём в различных видоизменениях и у всех прочих народов как жёлтой, так и чёрной, как красной, так и белой расы, у одних – менее культурных – в качестве явно господствующей религии, у других – более живших историческою жизнью – в качестве религиозной подпочвы, прикрытой позднейшими осложнениями религиозной мысли и опыта, и лишь местами выступающей на поверхность. Признать этот субстрат всех религий за простое суеверие столь же для нас невозможно, как и видеть в нём какую-то высшую истину и тайную мудрость. Религия является нам здесь, как область мистических фактов и отношений, вполне реальных, но совершенно лишённых всякого нравственного содержания. Зарождение и развитие этого последнего с сохранением первобытной мистической основы составляет историю религии в человечестве.

В.С.Соловьёв. Первобытное язычество, его живые и мёртвые остатки. [7]т. VI

Религия, говоря вообще и отвлечённо, есть связь человека и мира с безусловным началом и средоточием всего существующего. Очевидно, что если признавать действительность такого безусловного начала, то им должны определиться все интересы, всё содержание человеческой жизни и сознания, от него должно зависеть и к нему относиться всё существенное в том, что человек делает, познаёт и производит. Если допускать безусловное средоточие, то все точки жизненного круга должны соединяться с ним равными лучами. Только тогда является единство, цельность и согласие в жизни и сознании человека, только тогда все его дела и страдания в большой и малой жизни превращаются из бесцельных и бессмысленных явлений в разумные, внутренне-необходимые события. Совершенно несомненно, что такое всеобъемлющее, центральное значение должно принадлежать религиозному началу, если вообще признавать его, и столь же несомненно, что в действительности для современного цивилизованного человечества, даже для тех в среде его, кто признаёт религиозное начало, религия не имеет этого всеобъемлющего и центрального значения.

В.С.Соловьёв.Чтения о Богочеловечестве. [7]т. III

История религии

1. Древнейшее известное нам состояние религиозного сознания в язычестве с безусловною необходимостью предполагает предшествующий ему первобытный монотеизм. Мнимое первоначальное многобожие столь же противоречит историческим свидетельствам, сколь и немыслимо логически.

2. Когда по причине, действительность которой явствует из её последствий, но которая сама лежит за пределами эмпирического сознания, первобытный чистый монотеизм стал невозможен для человека, и явилась необходимость внешнего проявления духовного единого божества, но эта необходимость поставила рядом с ним независимое от него (для данного религиозного сознания) материальное начало природы в образе женского божества, обусловив этим многобожие и весь мифологический процесс, состоящий в постепенном взаимном определении указанных двух начал, всё более и более друг друга проникающих, вследствие чего является последовательный ряд конкретных форм, в которых духовный бог относительно овеществляется, материализуется, женское же материальное начало относительно одухотворяется, пока, наконец, в обожествлённой органической жизни земли оба начала совершенно сливаются, завершая мифологический процесс образом фаллического бога.

3. Самый ход мифологического процесса выразился в следующих трёх главных моментах: а) духовное божество, уже определённое материальным началом, ещё сохраняет своё преобладание и единство, несмотря на множественность форм, в которых проявляется: боги небесные – период уранический; б) духовное божество подчиняется закону внешнего проявления, становится страдательным: солнечный бог или полубог; героический посредник между небом и землёю – период солярный; в) духовный бог вполне сливается с материальною природой, совершенно нисходит на землю, исключительно проявляется в органической земной жизни – период фаллический.

В.С.Соловьёв. Мифологический процесс в древнем язычестве. (1873) [7],т.1

Бог, Божественное, Священное.

Чувство Бога есть самое трансцендентное в человеке, наиболее от него далёкое, труднее всего досягаемое...

Да не касаются же руки человеческие этой высочайшей святыни всего человечества. Что-нибудь поколебать здесь, сместить, усилиться поправить, даже улучшить (без знания «миров иных») – более преступно, более ужасно, чем вызвать кровопролитнейшую войну, заключить позорнейший мир, отдать провинции врагу.

В.В.Розанов. Москва, Правда, 1991 Эмбрионы 12

.. .уже девятнадцать веков тому назад истина была возвещена миру, – более того, явлена миру сама Живая Истина, и людям было открыто именно то самое, чего мы теперь так мучительно и как будто безнадёжно ищем. Мы устали от всех рассуждений и идей, изверились в них и духовно обнщали. А Христос сказал: «блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Мы ищем не морального суда, а просто спасения от духовной гибели. А Он сказал: «Я пришёл не судить, а спасти мир». Мы жаждем любви, которая могла бы нас поддержать, и Он возвестил, что Бог есть любовь, что у нас есть Отец – вечный и всемогущий Отец, который любит своих детей и ни в чём не откажет просящему. Мы ищем истины, которая могла бы нас духовно озарить, подлинного пути в жизни, который не уничтожал бы нашей жизни, а был бы выражением истинной, глубочайшей силы жизни, таящейся в нас и томительно не находящей себе исхода. А Он сказал: «Я семь путь, истина и жизнь» – и в этих трёх словах выразил, дал нам то невыразимое, подлинное, последнее, к чему мы стремимся. Мы устали, утомились и тяжестью, и пустотою жизни, и Он отвечает нам: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас»ю Мы ищем служения, которое не убивало бы нам душу, а давало бы нам радость и покой, и Он даёт нам «иго благое и лёгкое бремя».

С.Л.Франк. Крушение кумиров. Москва, Правда, 1990

...всякое откровение есть в конечном счёте свечение, освещённость, явление себя в свете, здесь же дело идёт о самом свете, который как бы озаряет сам себя и, тем самым, всё остальное. Этот свет нет надобности долго искать – более того, его по самому существу даже нельзя искать; ибо как могли бы мы блуждать в темноте перед лицом самого света или искать «уяснения» самой очевидности как таковой?

...достаточно одного незаметного внутреннего сдвига души, одного мгновенного её самораскрытия, чтобы то, что казалось нам тёмной бездной, чуждость и неосмысленность которой нас страшила, обнаружилось как исконная родина и твёрдая почва нашей души или -как мы можем теперь прибавить – как тот самый свет внутренней правды, которого мы ищем вне нас силою его же самого в нас.

Это откровение первоосновы – как и всякое откровение – отнюдь не означает логически ясного постижения состава или содержания того, что открывается, то есть преодоления его непостижимости. Напротив, всякое откровение есть в отличие от предметного познания... по самому своему существу откровение непостижимого как такового. С одной стороны, свет первоосновы светит нам как бы из бесконечной глубины, будучи прикрыт и заслонён всем наглядно и рационально предстоящим нам бытием и только просвечивая сквозь последнее. К его существу принадлежит сокровенность, и его откровение есть откровение сокровенного как такового. Дело идёт здесь не об открытом предстоянии, о какой-либо наглядной очевидности, которая с неотразимой принудительностью как бы навязывалась и холодному взору наблюдателя. То, что здесь совершается через живое сосредоточие и самоуглубление, есть возгорание света из глубины и дали, предполагающее усилие искания, живой обращённости к нему. Несмотря на то, что в то мгновение, когда этот свет возгорается для нас, он есть самое достоверное из всего, что вообще может быть нам доступно, его, однако, можно всегда снова потерять из взора. Первооснова есть поэтому, прежде всего, в известном смысле непостижимое для нас, и притом – будучи как бы конечной точкой некого бесконечного пути вглубь – безусловно и абсолютно непостижимое для нас.

С другой стороны, первооснова вообще не есть какое-либо «что-то», а есть именно не что иное, как первооснова и первоисточник всего, творческая и осмысляюще-обосновывающая потенция всего. Поэтому на вопрос о её «существе» или «сущности» – поскольку здесь вообще ещё применима такая категория – единственный возможный ответ заключается здесь в том, что первооснова есть абсолютное единство и совпадение всех противоположностей – coincidentia oppositorum. ...здесь, в первооснове, это совпадение ещё гораздо глубже, имеет, так сказать, более «коренной» или абсолютный характер. А именно, оно объемлет и пронизывает и основные формы или способы бытия... В первооснове «сущность» совпадает с «бытием», «идеальное» с «реальным», причина с основанием, и то и другое – со следствием или действием, и всё вместе – с простой наличностью; единство совпадает с множественностью, качество с носителем качества, отношение к иному с внутренним существом, отрицательная связь с положительной, бытие с небытием. Все вопросы в отношении первоосновы сливаются в один-единственный вопрос, но и этот единственный вопрос таков, что он уже сам есть ответ на себя самого, ибо первооснова есть условие самого вопроса. ...духовное бытие в качестве того, что имеет самодовлеющую ценность и значимость, в качестве родной почвы и цели нашей внутренней жизни совпадает в первооснове с жутко-чуждым нам существом индифферентного в отношении ценности, непосредственно неосмысленного мира космической реальности.

Первооснова есть, таким образом, по самому своему существу нечто безусловно парадоксальное, невероятное, рационально не постижимое – именно антиномистическое. В этом отношении первооснова есть по существу непостижимое, и притом как бы в предельно-максимальной мере непостижимое. В этом единстве непреодолимой сокровенности и внутренне-сущностной и притом глубочайшей трансрациональности первооснова есть безусловно непостижимое, или непостижимое в наивысшей мыслимой его потенции, – как бы глубочайшая точка, в которой сходится всё непостижимое в своей непостижимости и из которой оно проистекает, – более того, самый принцип, образующий существо непостижимости как таковой. Первооснова есть глубочайшая исконная первотайна реальности как таковой – тайна, которая во всей своей недостижимости, непонятности, неразрешимости всё же с полной очевидностью открывается духу, сознающему свои собственные глубины, или, точнее, открывается ему как сама очевидность, как сама абсолютная правда.

В отношении этой глубинной, всеобъемлющей, сверхбытийственной реальности, которая открылась нам в лице первоосновы, все слова, все именования суть действительно, как говорит Фауст, «Schall und Rauch» – «звук и дым». Какое бы слово или имя мы здесь не употребили – оно всё равно будет неадекватно таинственной, непостижимой глубинности и всеобъемлющей полноте того, что мы здесь имеем в виду, будет в какую-то сторону искажать или сужать его существо – будет подменять его неизречённую сущность как сверхбытийственного первоисточника реальности неадекватным ему аспектом чего-то предметно сущего и имеющего определённое «содержание». В этом смысле современный мистический поэт (Р.М.Рильке) говорит о первооснове бытия: «Тебе присущ такой тихий род бытия, что те, кто дают тебе громкие имена, уже лишены твоего соседства».

И всё же человеческое слово должно было дерзнуть приблизиться к ней, чтобы как-либо уловить и закрепить для себя эту последнюю реальность. Её называют Богом. Мы не решаемся, однако, применить к ней это священное имя, которым так часто злоупотребляют, в его полном и строгом значении. Точнее всего выражает эту неизречённую реальность латинский термин «numen»; и один из самых тонких современных немецких исследователей религиозного сознания (Рудольф Отто) удачно образует от этого корня понятие «das Numinose». На русском языке то же может быть приблизительно выражено как «Святыня», «Божественное» или, употребляя термин Мейстера Экхарта («die Gottheit»), – «Божество» (в отличие от «Бога»!}. Мы будем называть эту первореальность, смотря по контексту мысли, «Святыней» или «Божеством» – сохраняя сознание неизбежной неадекватности всякого её словесного обозначения. Единственное, что здесь важно, – это сознание, что то, что язык религиозной жизни называет «Богом», есть – как мы увидим далее – уже совершенно определённая форма обнаружения или откровения того, что мы разумеем под «Святыней» или «Божеством».

Перед лицом Святыни, собственно, должен был бы умолкнуть всякий человеческий язык. Говорить прямо о ней самой есть суетное и кощунственное дело. Единственное, что адекватно святости этой реальности, – есть молчание – тихое, неслышное и невыразимое наслаждение самим её присутствием в нас и для нас. Это метко выражено в «Упанишадах» в рассказе о том, как мудрец на многократный вопрос ученика, что, собственно, есть «Брахман», отвечает молчанием, разъясняя его недоумение указанием, что именно этим он сообщил вопрошающему само, не выразимое в словах, существо того, о чём здесь идёт речь. В этом же смысле Платон в знаменитом седьмом письме говорит, что нет и не будет творения, в котором он открыл бы последнюю цель, последний предмет своей мысли: «ибо его нельзя выразить в словах, подобно другим предметам учения; но когда долго борешься за самое существо дела и живёшь в нём, оно вдруг само рождается в душе, как свет, загоревшийся от перескочившей искры, и питает своё пламя из себя самого. В этом же смысле Григорий Назианзин в своём гимне к Богу восклицает: «Ты – цель всего, Ты – всё и никто, не одно из сущих и не всё сущее – Всеимянный, как назову я Тебя, Единого Неизречённого?» А св. Иоанн от Креста говорит: даже ангелы тем яснее усматривают совершенную непостижимость Бога, чем глубже они улавливают Его существо. Единственная прямая речь, возможная и уместная в отношении Святыни, есть речь не о ней, а к ней... Философствование о самом Божестве, которое имело бы непосредственным «предметом» своего размышления Божество, невозможно ни в форме предметного познания, ни в форме самосознания.

Если мы здесь, прикоснувшись к последней первооснове, не должны просто умолкнуть и положить перо, то это – при непременном условии реальной обращённости нашего духа к ней – возможно только в одной форме: не предпринимая тщетной, интеллектуально и духовно одинаково неуместной попытки проникнуть мысленно в само непостижимое существо «Святыни» или Божества, мы можем всё же в нашей мысли двигаться вокруг него, как бы кружиться около него. В этом и состоит смысл всякой спекулятивной мистики. Как новорит св. Григорий Великий, «balbutiento ut possumus excelsa Dei resonamus» - лепеча, мы можем, мы даём отзвук превосходящих нас тайн Божества.

Этот «лепет» может, в сущности, быть бесконечным, как бесконечно само Божество. Но в его составе можно всё же наметить три основные задачи. Во-первых, после того как достоверность Святыни или Божества нам раз уже открылась в живом опыте, в общем его откровении, можно попытаться сделать эту достоверность более близкой и нашей мысли, то есть и мыслью воспринять не «что», не содержание Божества как непостижимой абсолютной первоосновы (что по существу совершенно невозможно ибо противоречиво), а саму его реальность – тот смысл, в котором оно есть. Во-вторых, можно сделать попытку отдать себе умственный отчёт в сущностном отношении Божества ко всему иному – в том, что в области рационально познаваемого соответствует логически фиксируемому отношению между содержаниями понятий. И, в-третьих, можно так же мысленно как-то точнее ориентироваться и в том отношении Божества ко всему иному, которое в области рационально познаваемого соответствует реальной связи между явлениями, – то есть отдать себе некоторого рода отчёт о формах действия и обнаружения Святыни или Божества в нас и в предметном мире. Так как в Святыне или Божестве различное и противоположное совпадает, то очевидно, что даже само различение этих трёх задач или тем остаётся в каком-то смысле условным – само уже есть транспонирование непостижимой простой сущности Святыни или Божества на плоскость нашего человеческого умственного горизонта.

...всякое доказательство «бытия» – или, скажем более точно: «очевидности» – Божества одновременно и излишне, и невозможно. Оно излишне, потому что очевидность Божества – несмотря на то, что она всегда грозит ускользнуть от нас, – в своей непосредственности в живом опыте гораздо убедительнее и явственнее, чем могло бы быть какое-либо доказательство...

Но доказательство здесь и невозможно. О дедуктивном умозаключении – то есть умозаключении от основания к следствию – здесь очевидно не может быть и речи, ибо искомое есть само первооснование всего остального. Индуктивное же умозаключение – от следствия к основанию – то есть здесь, например, от бытия и устройства мира к бытию Божества, здесь тоже невозможно, и притом по двум основаниям. Во-первых, в силу абсолютной инаковости Божества по сравнению с миром... что явственнее всего обнаруживается в несовершенстве и дисгармоничности мира... Во-вторых, потому, что искание «основания» – здесь, очевидно, теоретического или реального основания – для совокупного бытия в целом... внутренне противоречиво, так как «основание» в этом смысле есть именно не что иное, как укоренённость частного явления в целом бытия... К этому присоединяется ещё и то, что всякая попытка доказать через умозаключение бытие Божие искажает саму идею Божества.

Живая, непостижимая глубина реальности, которая есть нечто неизмеримо большее и иное, чем только бытие даже в его безусловности, и которая доступна лишь бытийственному взору из глубины нашей собственной жизни, рискует здесь не быть уловленной.

Так как Божество, в качестве исконного единства ценности и реальности, в качестве живого первоисточника жизни, безусловно трансрационально, то и его очевидность трансрациональна. Будучи первоосновой всеединства, Божество открывается лишь всеединству нашего внутреннего бытия, нерасколотой целостности нашей жизни – «целомудрию», тому «детскому» в нас, по сравнению с чем всё «мудрое» и «сведущее» в нас означает уже раздробленность, надтреснутость нашего существа, от которой уже как-то ускользает реальность Божества. Реальность Божества скрыта от «разумных и мудрых» и открыта «младенцам». Это живое, интимно-внутреннее всеединство души, которому открывается реальность первоисточника правды и жизни, имеет в виду Плотин, когда он говорит: «Каким смелым прыжком мы можем достигнуть того несказанного, что превышает сущность нашего разума? На это мы отвечаем: тем, что в нас подобно ему». Это есть то, что разумеется под «сердцем», и в этом смысле Божество доступно только «сердцу». «Блаженны чистые сердцем, ибо они узрят Бога». Но «сердце» не есть, как это часто принято думать, некая отдельная инстанция, противоположная «разуму»; оно есть именно сердцевина целостного, всеобъемлющего внутреннего бытия, одним из излучений которого может быть и «разум». Лишь отрешённому, оторвавшемуся от сердцевины «чистому» разуму противостоит «сердце» в качестве всеединства. Для «чистого», то есть противоестественно замкнутого в самом себе разума реальность Божества остаётся недоступной. Поскольку же «разум» черпает свои силы и свой свет из потенции «сердца» и тем самым обретает возможность трансцендировать за пределы самого себя, – поскольку он тем самым осуществляет себя в трансцендентальном и трансцендирующем мышлении, он может сопровождать живое уловлеие Божества, соучаствовать в нём и тем придавать ему ещё большую ясность.

С.Л.Франк. Непостижимое. Москва, Правда, 1990

 ...отношение Божества ко всему остальному не может быть адекватно выражено ни в какой из обычных категориальных форм, ибо все они сами проистекают из первоосновы и сам их смысл уже предполагает её реальность, – другими словами, что верный путь здесь нам может открыть здесь только трансцендентальное мышление, исследующее свойство самих логически-категориальных связей и тем самым возвышающееся над ними. Иначе говоря, если мы хотим адекватно определить Божество как нечто «совсем иное, чем всё остальное», то сама «инаковостъ» должна при этом быть совсем иной, чем обычная. Это есть во всяком случае не та «инаковость», которая мыслится в противоположность тождеству, однородности или сходству. Божество именно потому есть по сравнению со всем остальным и в отношении к нему нечто действительно «совсем иное», что оно возвышается над объемлющей всё остальное противоположностью между «инаковостъю» и «неинаковостъю». ...глубочайшая, радикальнейшая инаковостъ сочетается здесь с глубочайшим, интимнейшим внутренним сродством или сходством. Поэтому несмотря на то, что Божество ни с чем не сравнимо и не сходно, всё остальное всё же в каком-то смысле сходно с ним. ...Божество вообще не имеет «признаков», определённых черт и может восприниматься лишь как целое, как простое неразложимое единство. Это есто сходство между символом и тем, что он символизирует, просвечивание Непостижимого и Несравнимого в конкретном облике всех явлений и сторон бытия, – несказанный намёк на Незримое и Неуловимое, о чём говорит нам всё зримое и уловимое. Кто не чувствует инородности и трансцендентности Божества всему остальному, тот вообще его не имеет; но и тот, кто не ощущает его присутствия во всём, таинственного сходства с ним всего, – его также не имеет.

СЛ.Франк. Непостижимое. Москва, Правда, 1990 12

Если общее и вечное откровение – откровение первоосновы реальности как таковой – неотделимо от конкретно-положительного откровения, то и последнее неотделимо от первого. Богословие поэтому имеет то общее с философией, что оба покоятся на общем вечном откровении. Ибо всякое конкретное откровение ууже предполагает нашу восприимчивость к нему – к голосу и явлению Бога, – нашу способность осознать отдельное конкретное откровение именно как откровение Бога. Но это и означает не что иное, как то, что общая природа откровения – реальность Бога как «ты» в её общем вечном существе – а это и есть общее вечное откровение – логически предшествует всякому частному конкретному откровению. Было бы поэтому совершенно ложным понятие откровения, если бы мы думали – как это часто случается, – что в каком-либо определённом, происшедшем во времени единичном откровении исчерпано без остатка откровение как таковое. Всякое полновесное, живое религиозное сознание всегда по праву протестует против этого. Если нелепо и кощунственно по примеру экстатических сектантов и всякого рода суетных легковеров проходить без внимания мимо полноты уже данного откровения, жаждать новых откровений и находить их там, где их нет, то, с другой стороны, столь же кощунственно думать, что откровение без остатка исчерпано в букве записанного откровения и что новых откровений вообще не может быть. Напротив, в самом конкретном откровении Христа эта неисчерпанность и неисчерпаемость откровения недвусмысленно выражена в понятии Святого Духа, в указании на «дух истины», которого «не мерою даёт Бог», который «веет, где хочет» и «наставит на всякую истину».

Но та же связь открывается и с точки зрения философии, то есть мысли, ориентированной на общем откровении. Ибо и общее откровение есть именно – откровение. Непостижимое Божество при этом ясно открывается – более того ...оно уже некоторым образом обретает конкретный облик. В какой мере это «обличение», эта конкретизация приближается к конкретному откровению (хотя оно никогда и не может его достигнуть и совпасть с ним) – это никоим образом не может быть заранее точно и однозначно определено. При всей необходимости здесь величайшей осторожности, избегания соблазна самопревознесения, нужно всё же сказать, что философ, как человек, который на ограниченный человеческий лад истолковывает и описывает реальность в её первооснове, то есть общее откровение Божества, и мудрец, как пророк и мистик, стоящий под действием Святого Духа, никоим образом не могут быть отделены один от другого с однозначной, резкой определённостью посредством какого-либо внешнего признака...

Бог есть жизнь – и потому моё бытие с Богом есть по самому своему существу жизни – живое, неопределимое и сущностно не «определённое», творимое и творящее, вечно подвижное, пластическое, «драматическое» – несмотря на всю свою внутреннюю успокоенность – бытие. «Бог есть Бог живых». И с этой стороны качественное содержание моего бытия-с-Богом не поддаётся никакому определению (кроме именно того отрицательного определения, которое мы пытаемся здесь наметить), выходит за грани всего общеизвестного, знакомого, повторяющегося – остаётся по существу непостижимым, неким беспрерывным, превосходящим все наши понятия таинством или чудом.

Если в этих двух основоположных чертах моего бытия с Богом – его сокровенной интимности и его неповторимой иррациональной индивидуальности или единственности – бытие-с-Богом обнаруживается – подобно самому Богу – как нечто «совершенно иное», чем вся остальная, привычная, знакомая, рационально определимая наша жизнь, то мы не должны, однако, забывать при этом того, что нам уяснилось уже в «совершенное инаковости» самого Божества. ...сама эта «инаковость» категориально иная, чем инаковость обычная... «Совершенная инаковость» Божества не мешает ему «просвечивать» во всём сущем или через него, – не мешает тому, чтобы всё сущее стояло в известной степени сродства или сходства с ним...

С.Л.Франк. Непостижимое. Москва, Правда, 1990 12

Ни Вечность, ни чувство Бесконечного непостижимы для человеческого мозга. Именно то, что связано с Божеством.                   12 [5]

Бог - это вечное, бесконечное, ведущее нас, требующее от нас преданности  

Сочинения графа Л.Н.Толстого. Издание двенадцатое. М., 1911. Ч.Х1У, стр.5-6 («Мысли о Боге») 12

По смыслу слова, абсолютное (absolutum от absolvere) значит, во-первых, отрешённое от чего-нибудь, освобождённое, и во-вторых – завершённое, законченное, полное, всецелое. Таким образом, уже в словесном значении заключаются два определения абсолютного: в первом оно определяется само по себе в отдельности или отрешённости от всего другого и, следовательно, отрицательно по отношению к этому другому, то есть ко всему частному, конечному, множественному, – определяется как свободное от всего, как безусловно единое; во втором значении оно определяется положительно по отношению к другому, как обладающее всем, не могущее иметь ничего вне себя ( ибо в противном случае оно было бы завершённым и всецелым).

В.С.Соловьёв. Абсолютное Философские начала цельного знания. [7] 

ЛИТЕРАТУРА К ЭНЦИКЛОПЕДИИ

2. Шрила Прабхупада

4. Интегральная йога Шри Ауробиндо. М., Никос, 1992

5. Абд-ру-шин. В свете истины. Stuttgart, Verlag der Stiftung Gralsbotschaft

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ОКЕАНУ

Ф.М.Достоевский.  «БЕСЫ»

Ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему уже должен быть атеизмом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную; так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутомимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит писание, “реки воды живой”, иссякновением которых так угрожает апокалипсис. Начало эстетическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. “Искание Бога” – как называю я всего проще. Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Никогда ещё не было, чтоб у всех или у многих народов был один общий Бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей, когда Боги начинают становиться общими. Когда Боги становятся общими, то умирают Боги и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем особливее его Бог. Никогда не было еще народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа своё собственное понятие о зле и добре и своё собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать.

Никогда разум не в силах был определить зло и добро, или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, не известный до нынешнего столетия. Полунаука – это деспот, каких ещё не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым всё преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему.

В.С.Соловьёв. «ТРИ СИЛЫ», «ФИЛОСОФСКИЕ НАЧАЛА ЦЕЛЬНОГО ЗНАНИЯ». 1877

…много толкуют о том, что на место идеального содержания старой жизни, основанного на вере, дается новое, основанное на знании, на науке; и пока эти речи не выходят за пределы общностей, можно подумать, что дело идет о чём-то великом, но стоит только посмотреть поближе, какое же это знание, какая наука, и великое очень скоро переходит в смешное. В области знания Западный мир постигла та же судьба, как и в области жизни общественной: абсолютизм теологии сменился абсолютизмом философии, которая в свою очередь должна уступить место абсолютизму эмпирической положительной науки, то есть такой, которая имеет своим предметом не начала и причины, а только явления и их общие законы. Но общие законы суть только общие факты и, по признанию одного из представителей эмпиризма, высшее совершенство для положительной науки может состоять лишь в том, чтобы иметь возможность свести все явления к одному общему закону или общему факту, например, к факту всемирного тяготения, который уже не сводим ни к чему другому, а может быть только констатирован наукой. Но для ума человеческого теоретический интерес заключается не в познании факта как такового, не в констатировании его существования, а в его объяснении, то есть в познании его причин, а от этого-то познания и отказывается современная наука.

Я спрашиваю, почему совершается такое-то явление, и получаю в ответ от науки, что это есть только частный случай другого, более общего явления, о котором наука может сказать только, что оно существует. Очевидно, что ответ не имеет никакого отношения к вопросу и что современная наука предлагает нашему уму камни вместо хлеба. Не менее очевидно, что такая наука не может иметь прямого отношения ни к каким живым вопросам, ни к каким высшим целям человеческой деятельности, и притязание давать для жизни идеальное содержание было бы со стороны такой науки только забавным.

Если же подлинной задачей науки признавать не это простое констатирование общих фактов или законов, а их действительное объяснение, то должно сказать, что в настоящее время наука совсем не существует, всё же, что носит теперь это имя, представляет на самом деле только бесформенный и безразличный материал будущей истинной науки; и понятно, что зиждительные начала, необходимые для того, чтобы этот материал превратился в стройное научное здание, не могут быть выведены из самого этого материала, как план постройки не может быть выведен из кирпичей, которые для неё употребляются.

Эти зиждительные начала должны быть получены от высшего рода знания, от того знания, которое имеет своим предметом абсолютные начала и причины, следовательно, истинное построение науки возможно только в её тесном внутреннем союзе с теологией и философией как высшими членами одного умственного организма, который только в этой своей целости может получить силу и над жизнью.

Но такой синтез совершенно противоречит общему духу западного развития: та исключающая отрицательная сила, которая разделила и уединила различные сферы жизни и знания, не может сама по себе снова соединить их.

Последние результаты западной цивилизации по своей узкости и мелкости могут удовлетворять только такие же узкие и мелкие умы и сердца.

Для того чтобы творить вечные истинно художественные образы, необходимо прежде всего верить в высшую действительность идеального мира. И как может давать вечные идеалы для жизни такое искусство, которое не хочет ничего знать, кроме этой самой жизни в ее обиходной поверхностной действительности, стремится быть только ее точным воспроизведением? Разумеется, такое воспроизведение даже невозможно, и искусство, отказываясь от  идеализации, переходит в карикатуру.

Когда воля и ум людей вступят в действительное общение с вечно и истинно существующим, тогда только получат свое положительное значение и цену все частные формы и элементы жизни и знания – все они будут необходимыми органами или посредствами одного целого.

…имеющие несчастье принадлежать к русской интеллигенции, которая вместо образа и подобия Божия всё еще продолжает носить образ и подобие обезьяны, – мы должны же, наконец, увидеть своё жалкое положение, должны постараться восстановить в себе русский народный характер, перестать творить себе кумира изо всякой узкой ничтожной идейки, должны стать равнодушнее к ограниченным интересам этой жизни, свободно и разумно уверовать в другую, высшую действительность.

Конечно, эта вера не зависит от одного желания, но нельзя также думать, что она есть чистая случайность или падает прямо с неба. Эта вера есть необходимый результат внутреннего душевного процесса – процесса решительного освобождения от той житейской дряни, которая наполняет наше сердце, и от той мнимо научной школьной дряни, которая наполняет нашу голову.

Ибо отрицание низшего содержания есть тем самым утверждение высшего, и, изгоняя из своей души ложных божков и кумиров, мы тем самым вводим в неё истинное Божество.

 Л.Н.Толстой. «К РУССКИМ ЛЮДЯМ» 1907

…именно вследствие того, что ложь извращения христианского учения слишком очевидна, в последнее время всё более и более распространяется грубое суеверие, во много раз вреднейшее, чем все суеверия древности, суеверие в том, что религия вообще есть нечто ненужное, отжитое, что без религии человечество может жить разумной жизнью.

Суеверие это особенно свойственно людям ограниченным. А так как таковых большинство людей в наше время, то грубое суеверие это все более и более распространяется. Люди эти, имея в виду самые извращения религии, воображают, что религия вообще есть нечто отсталое, пережитое человечеством, и что теперь люди узнали, что они могут жить без религии, то есть без ответа на вопрос: зачем живут люди, и чем им, как разумным существам, надо руководствоваться.

Грубое суеверие это распространяется преимущественно людьми, так называемыми учёными, то есть людьми особенно ограниченными и потерявшими способность самобытного, разумного мышления, вследствие постоянного изучения чужих мыслей и занятия самыми праздными и ненужными вопросами. Особенно же легко и охотно воспринимается это суеверие отупевшими от машинной работы городскими фабричными рабочими, количество которых становится всё больше и больше, в самых считающихся просвещёнными, то есть в сущности самых отсталых и извращённых людях нашего времени.

Люди самым опытом жизни будут приведены к необходимости понять то, что без религии люди никогда не жили и не могут жить, что если они живы теперь, то только потому, что среди них ещё живы остатки религии; поймут, что волки, зайцы могут жить без религии, человек же, имеющий разум, такое орудие, которое дает ему огромную силу, – если живет без религии, подчиняясь своим животным инстинктам, становится самым ужасным зверем, вредным особенно для себе подобных.

И.А.Ильин. «МАНИФЕСТ РУССКОГО ДВИЖЕНИЯ»

Истинная наука не исключает веру и не разрушает её. Безбожие есть не высшее проявление культуры, как думала русская интеллигенция, а проявление духовной слепоты, духовной нечуткости и ограниченности. Христианское откровение отнюдь не осуждает науку и не стремится заменить ее. Русской интеллигенции предстоит великая творческая задача – внести дары христианства в научное исследование и утвердить христианство светом истинного научного знания.

Русская революция есть последствие и проявление глубокого мирового кризиса, переживаемого всеми странами, каждою по-своему. Этот кризис грозит всем народам. Он назревал давно, но большинство не видело его и не разумело. Сущность его в засилии материи и бессилии духа.

Человек призван от Бога к духовной власти – над своею душою и над миром материи. Эту власть западно-европейское человечество постепенно утрачивает.

Оно утрачивает власть над душою потому, что перестаёт верить в её самостоятельное бытие и пренебрегает ее глубокими бессознательными истоками. В древности человек владел душою при помощи магии. В христианскую эпоху он научился владеть ею через божественное откровение и веру. Ныне человек отверг и магию, и религию, и притом потому, что отверг и самую душу: он считает себя существом материальным и живет суевериями. Дух отмирает в нём; душа пренебрежена и запущена: её ведут интересы, страсти и произвол. В человеке торжествует материя и чувственный инстинкт.

Но именно поэтому современное человечество утрачивает и власть над материей. Технические науки открывают перед ним чрезмерные возможности, которые человек не успевает ни продумать, ни подчинить высшим целям своей жизни. Материально – современный человек может слишком много; душевно – слишком мало; духовно – почти ничего. Он подобен ребенку, играющему с огнём, или обезьяне, жонглирующей динамитными бомбами.

Материя становится самозаконной силой и увлекает человека в пропасть.

Русская революция есть проявление современного религиозного кризиса: это есть попытка осуществить антихристианский общественный и государственный строй, задуманный в нравственном отношении Фридрихом Ницше, а хозяйственно и политически Карлом Марксом. Эта зараза антихристианства была принесена в Россию с Запада.

…русская революция есть первый опыт применения западно-европейской программы экономического материализма и интернационального коммунизма. Россия стала как бы опытным полем, где жизненно насаждается безбожная и противоестественная химера… Надо изумляться, с какою готовностью и безответственностью, с каким отсутствием патриотизма и достоинства русская революционная интеллигенция предоставила Россию западно-европейским экспериментаторам и палачам…

Большевизм есть не что иное, как последовательно проведенная революция: ничем не сдержанный и всё сметающий дух безбожия, дух поругания святынь, дух зависти и мести, дух восстания низшего на высшее, дух отрицания и разложения, дух грабежа и террора.

Революция … есть массовое духовное заболевание: ослабление и распадание духовных устоев. Если слабеет только одно правосознание, а силы религиозной веры, совести, чести, патриотизма, национального чувства остаются непоколебленными, то все эти силы скоро залечивают рану правосознания и переворот не становится революцией.

Но если все эти священные силы духа находятся в состоянии кризиса, то может распасться и выродиться вся жизнь.

Безбожие разлагает в человеческой душе все священные основы жизни: веру, совесть, честь, верность, любовь к отечеству, правосознание, чувство ответственности, чувство ранга, справедливость и дисциплину. Начинается разнуздание человеческого инстинкта; бессознательная духовность человека перестаёт определять его образ жизни. Всюду торжествуют злые страсти. Правопорядок гибнет. Государство переживает крушение. Народ обрекается на унижение, муку и вымирание.

Материализм обессмысливает, опустошает и разрушает жизнь. Человек не сводится к телу, чреву и похоти; он не машина, не чувственное животное и не голодный зверь. Такое понимание ведет ко всеобщему унижению, к рабству и бесконечной муке.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ОКЕАНУ

В.В.Розанов. Религия и культура.    Москва,

Правда, 1990                        

Не только с религиозной, но и с научной точки зрения самым правильным будет признать, что в нас живёт «дыхание» Творца нашей природы, и этим дыханием живём мы, что оно есть источник всего лучшего, что чувствуем мы в себе, и что его затемнение есть причина всего тёмного, что мы знаем в истории и находим в жизни.                              1

Как можем мы отрицать, что в бессмертной мысли человека, стремящейся обнять собою мироздание, проникнуть все глубины его, проявляется то же самое дыхание Божества, которое сказывается в нас, когда в минуты горя или безнадежности мы обращаемся к молитве? Стремиться подавить в себе эту мысль, думать, что её пытливость может быть не угодна Богу, – это значит отвращаться от Божества, в своей бессмертной душе убивать Его дыхание. Воля Творца нашей души несомненно выражена для нас в самом строе этой души, и если в неё вложено этою волею стремление к познанию, мы можем только осуществлять её: познавая, мы повинуемся Богу. Таким образом, печать религиозного освящения лежит на науке. И с другой стороны, как можем мы думать, что наука в каком бы то ни было смысле может поколебать наши религиозные убеждения?                           

…Эта религия есть нравственный закон, данный нам, чтобы руководить нас в жизни. Его нельзя ни связывать с наукою, ни противопоставлять ей: они не имеют ничего общего… Здесь есть несоизмеримость и, следовательно, не может быть противоречия. Только пустые души, одинаково бессильные и к религиозному чувству, и к научной деятельности, могут находить между ними какую-то несовместимость. Люди же истинно высокие духом одинаково совмещали в себе и это чувство, и эту деятельность. Как на пример этой гармонии между религиею и наукою мы можем указать на жизнь самого Коперника… его умственный подвиг был вместе и религиозным. На всей жизни великого преобразователя астрономии лежит печать той глубокой серьёзности, которую может дать нашей душе только вера в Бога. Он писал своё сочинение, не думая издавать его. Друзья почти насильно взяли у него рукопись и издали её против его воли. За несколько часов до смерти к нему принесли первый напечатанный экземпляр книги. Он взглянул на него и умер. В течение всей долгой жизни он оставался простым каноником соборной церкви в одном незначительном городке… То и другое неразделимо: размышляя или молясь, мы одинаково возвращаемся душою к источнику нашей жизни – к Богу.       

В.Н.Муравьёв. Рёв племени.

в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

Основа миросозерцания древней Руси была – небывалая цельность духа… И в этом миросозерцании был ключ ко всем… достижениям… Русский человек и тогда, как теперь, вечно бросался в крайности, творил рядом преступления и духовные подвиги. Но не было в нём раздвоенности между мыслью и действием. Он не знал мысли, в том смысле как понимаем мы её теперь. Для него мысль, ощущение, чувство, действие, из них вытекающее, – были тождественны. В русской истории поражает странная черта, кажущаяся, на первый взгляд, отсутствием сознательности. Одинаково в случайном нагромождении дел московских приказов, без всякой системы и правила, в древне-русских песнях и рассказах, в размышлениях людей того времени мы находим отсутствие того, что называется логикой. Сама древняя русская речь кажется неуклюже и противоречиво построенной, и рассуждения в ней звучат не как рассуждения, а как описания случайных и не связанных мыслью переживаний. Сперва это кажется просто признаками отсталости, культурной слабости, и невольно напрашивается сравнение с деятельностью дикарей.

Однако, если вдумчиво отнестись к этим явлениям и в особенности если вспомнить, что на их основе и при их посредстве возникло могучее государство, наше отношение к ним должно измениться. Мы увидим, что там, где для нас нет смысла, в том значении, какое мы сейчас ищем, был всё же другой смысл, сокрытый от нас нашей неспособностью его уловить. Мы увидим, что все эти не связанные и как будто несогласованные проявления обладали на самом деле великой действенностью, что указывает на их внутреннюю слиянность. Мы поймём, что там, где не было мысли, в европейском смысле, было, быть может, больше чем мысль, – было цельное ощущение действительности. Мысль также в него входила, но не господствовала, не управляля человеком, отрывая его от действительности. Мысль эта была в нём подчинена действию всего его существа, всех его совокупных способностей и благодаря этому не создавала в нём никакого раздвоения.

Изначальная целостность это была силой древнерусского человека. Она направляла все его поступки… Не случайна, но полна глубокого смысла была привязанность его к обрядам. Обряд – мистическое действие, и участвуют в нём все верующие. Это как бы сверхвременный порядок жизни соборного тела. Защита обряда ревнителями старой веры была защитой знаков и слов, выражающих таинственный строй Церкви, её проявление в истории. Обряд – правило и значение его – связующее звено для людей бывших, настоящих и будущих. Обряд преступает время и является всегда началом сверхличным. Обряд не установлен раз навсегда, но живёт своей жизнью, несоизмеримой для личности, пока она остаётся в своём малом и узком кругу. Лишь в слиянии со всем целым обретает отдельный человек ведение, необходимое, чтобы судить обряд. Дотоле обряд остаётся священным и обязательным.

Корни древне-русского действия и всего миросозерцания, его обусловившего, – в православии. Внутренняя сущность православия – в его самодовлеющей полноте. Католичество – твёрдая скала, поддерживающая человека извне. Православие – мягкая волна, пронизывающая его и вместе с тем окружающая со всех сторон. Католичество всё режет, православие всё проникает. Дух православия есть дух всеобъемлющий. Оно не знает разделения и отделения. Разительно отличие этих религий в отношении к элементам, стоящим вне церкви. Католичество их отметает или, наоборот, завоёвывает. Оно исходит из признания их внешними элементами, себе чуждыми, посторонними. Православная церковь их просто не знает…

Такой характер православия имеет величайшее значение. Он отразил в себе сущность русского миросозерцания, его самую глубокую основу.

Эта черта русской религии есть философское откровение. Она – ключ к разрешению самых трудных и сложных дилемм. Там, где есть только истина внутренняя, там, где внешнее появляется всегда только как внутреннее и вместе с тем даёт этому внутреннему содержание, – получается полнота и цельность, разрешающие спор субъекта и объекта, сознания и бытия и прочих кажущихся противоположностей.

Всё в таком учении конкретно. Отвлечённое божество появляется только в тех учениях, где люди противопоставляют себя Богу. В православии же нельзя себя ничему противопоставить, ибо всё в нём внутренне.

Связь с прошлым в древней Руси устанавливалась не умом, не рассудочным познанием истории, но познанием целостным, восприятием былого в действии, всем существом древне-русского человека. Он пребывал не вне истории, а в ней, и не думал её, но жил. И в этом заключалась чудодейственная сила, обеспечивающая, несмотря на отсутствие умственного разумения в его действиях, их власть над окружающей жизнью. В действиях этих была сама жизнь, и не он извне её изменял, но она в нём сама перерождалась и видоизменялась. Поступки древне-русских людей служат знаменательным примером единства и неразрывности мысли и дела. Тогда не было теории, но одно осуществление..

То, чем мы, так называемые «культурные люди», живём сейчас, не есть достояние культуры всего человечества…, а лишь плод извращённого мышления одной краткой эпохи. В эпохи таких извращений человеческая мысль как бы отклоняется от правильного её русла, общего всем временам и всем народам. Мысль эта отрывается от действительности и начинает жить какой-то своей игрой, призрачным блеском неистинной, кажущейся жизни. Мысль эта расцвечивается необыкновенными красками, создаёт образы неподражаемого искусства и умственной красоты. Но она мысль-пустоцвет, и всё роскошное одеяние это приносит плоды действия, по своей незначительности совершенно несоразмерные с величием и разносторонностью теоретического её цветения.

«Всякое размышление, оторванное от действия, – умственно. Неумственны по сравнению с философами – деятели, пророки, апостолы… Главный признак умственности – в отрыве мысли от действия. Умственная мысль рассуждает о чём-то вообще, об отвлечённых понятиях, качествах, категориях. Противоположность умственной мысли есть мысль конкретная, имеющая всё время в виду «этость» предмета, о котором она рассуждает.

«…Но в самой европейской культуре следует отнестись с самой серьёзной критикой ко всей умозрительной её части, к философии, на место конкретного выставившей отвлечённое, на место творческого действия мертвящую теорию, на место единичности и качества пустую общность и количество.

«Осуществлённое царство умственности есть царство самозванства, ибо в нём торжествует ложная видимость, называющая себя истинной жизнью, идея, прикрывающая гибельную пустоту. Это – в самом деле царство Антихриста, Сына Погибели, подменившего светлое Царствие Логоса.                                                         1

Н.А.Бердяев. Философская истина интеллигентская  правда.

в сб. «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» Москва, Правда, 1991

Между самой мистической религией и самой позитивной наукой не может существовать никакого антагонизма, так как сферы их компетенции совершенно разные. Религиозное и метафизическое сознание действительно отрицает единственность науки и верховенство научного познания в духовной жизни, но сама-то наука может лишь выиграть от такого ограничения её области.        

С.Н.Булгаков. Героизм и подвижничество.

в сб. «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» Москва, Правда, 1991

…соприкосновение интеллигенции и народа есть прежде всего столкновение двух вер, двух религий, и влияние интеллигенции выражается прежде всего тем, что она, разрушая народную религию, разлагает и народную душу, сдвигает её с незыблемых доселе вековых оснований.    

Все мы уже видели, как содрогнулась народная душа после прививки ей в значительной дозе просвещения… как прискорбна была её реакция на эту духовную опустошённость в виде роста преступности сначала под идейным предлогом, а потом и без этого предлога. Ошибочно думает интеллигенция, чтобы русское просвещение и русская культура могли быть построены на атеизме как духовном основании, с полным пренебрежением религиозной культуры личности и с заменой всего этого простым сообщением знаний. Человеческая личность не есть только интеллект, но прежде всего воля, характер, и пренебрежение этим жестоко мстит за себя. Разрушение в народе вековых религиозно-нравственных устоев освобождает в нём тёмные стихии …     

С.А.Аскольдов. Религиозный смысл русской революции.  

в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

Существуют, несомненно, некоторые нормы жизненных отношений, выражающие собую природу вещей (в частности, человеческую). Этим нормам должен удовлетворять всякий человек, всякое общество и всё человечество, чтобы жить и развиваться. Эти нормы отчасти выражают принцип справедливости, как онтологический закон гармонических соотношений частей в единстве целого. И всякая религия неизбежно требует этих норм, ибо религия больше чем что-либо считается с сущностью вещей. Однако, стремясь осуществить нормы бытия, религия хочет дать им твёрдый и глубоко заложенный базис. Она хочет обосновать их на знании религиозных основ жизни, на подчинении воле Бога и на отказе от всякого самоутверждения. Последнее предполагается как высший подвиг, несмотря на то, что инстинкт самосохранения имеет своё место в норме справедливости. Однако его место в этом испорченном мире находится на скользком пути. Здесь нужен постоянный перегиб в сторону самоотречения, чтобы не соскользнуть в неправое самоутверждение. Таким образом, естественные нормы жизни требуются и Христианством, и к этому ведёт его нравственное учение. И это путь святой, поскольку природное целесообразное достигается не ради его полезного эмпирического результата, а ради принципов потустороннего религиозного идеала.

Н.А.Бердяев. Духи русской революции. в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

…Революция и есть болезненно-катастрофический переход от благоговейного почитания трансцендентного к нигилистическому бунту против трансцендентного. Имманентная духовная зрелость и освобождение в революции не достигаются. Слишком многие увидали в имманентной морали и имманентной религии Л.Толстого наступление духовной зрелости. Но это было страшным заблуждением. В действительности имманентное сознание Толстого было нигилистическим отрицанием всех тех святынь и ценностей, которые раньше почитались как трансцендентное.  

А.С.Изгоев. Социализм, культура и большевизм.

в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

Для Достоевского было ясно, что вся нравственная культура, которой достиг человек, покоится на религии, «на чувстве Бога».                

Века Христианства облагородили человеческую натуру. Православие воспитало душу русского человека. И когда теперь большевики сделали свой опыт и показали нам человека без Бога, без религии, без православия, показали его в том состоянии, о котором Достоевский говорил «Если нет Бога, то всё позволено», то весь мир ужаснулся.           

С.А.Котляревский. Оздоровление.

в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

Так совершается величайшее духовное заблуждение… Цель и средство смешивается. Абсолютное и относительное меняются своими местами. Ибо абсолютное вообще отвергается, признаётся лишь количественно отличным от различных относительных форм, в которых оно воплощено, а относительное возводится в абсолютное. Человек, таким образом, грешит и против первой, и против второй заповеди Моисея.       

«Нельзя примириться с растворением философии в теории познания, что так свойственно германской мысли. Наиболее мощное и яркое течение в русской философии утверждает всеединство, а не замыкается в искусственных узорах индивидуальной умственной игры.  

Ф.М.Достоевский.

Реализм, ограничивающийся кончиком своего носа, опаснее самой безумной фантастики, потому что слеп.                                 

П.И.Новгородцев. О путях и задачах русской интеллигенции

в сб. «Из глубины. Сборник статей о русской революции» Москва, Правда, 1991

…высшей основой и святыней жизни является религия, то есть связь человека с Богом, связь личного сознания с объективным и всеобщим законом добра как с законом Божиим»  

Когда Сократ и Платон нападали на софистов за их безбожное и разрушительное дело, они имели в виду именно это отпадение разума человеческого от его вечной и универсальной основы. Сами они были также носителями критической мысли и также подвергали своему суду существующее и установленное. Но они совершали этот суд в сознании высшего божественного порядка, господствующего в мире, связующего «небо и землю, людей и богов».                     

…Крушение софистов есть один из самых ярких примеров кризиса такого интеллигентского самопревознесения, а борьба с софистами Сократа и Платона есть величайший образец восстания религиозно-философского сознания против интеллигентского утопизма…

Но есть и другое понимание прогресса, основанное на стремлении к сохранению связи веков и поколений. Согласно этому взгляду, прогрессивное движение должно сочетать старое с новым, благоговейное почитание святынь истории с творчеством новой жизни.

…предпосылки и предположения рационалистического утопизма скрывают за собой и ещё одно логически с ними связанное предположение: отрицание Бога и религии. Утверждать, что жизнь можно устроить по разуму человеческому, что силою разума человеческого и воли человеческой можно победить и противоречия истории, и диссонансы мира, и самобытные стремления и страсти личности, значит то же, что признать этот разум и эту волю в их высшем совершенстве абсолютными и всемогущими, приписать им божественное значение, поставить их на место Божьего разума и Божьей воли. Не случайным является то обстоятельство, что величайшие представители социализма и анархизма внутренне отталкиваются от религии и вооружаются против неё. Тут сказывается неизбежная логика мысли. Утопии земного рая, признающие возможное всемогущество и господство в жизни разума человеческого, не могут и одновременно с этим признавать и неисповедимые тайны Божьего Промысла. Хотеть устроиться по разуму, так чтобы разум человеческий был единым всемогущим владыкой жизни, это значит также верить, что можно устроиться без Бога, без религии.        

П.И.Новгородцев. Об общественном идеале. Москва, Пресса 1991

Где искать причины переживаемого кризиса и в чём видеть выход из него?…

Чтобы сразу назвать ту причину, которую я считаю самой главной и основной, я скажу, что перед нами совершается крушение одной очень старой веры, – веры в возможность земного рая. В этой идее прежняя общественная философия видела свой высший предел, на этом она утверждала силу своих предсказаний и твёрдость надежд. И вот, теперь эта идея отнимается у неё: отнимается ясная цель исканий, теряется из вида близкий, доступный берег.

?

Осуществлять в мире и в человеческих отношениях закон Божий, жить по-Божьи, – вот основа морали. Путь же к этому осуществлению есть любовь: «любовь есть проявление в себе (сознание) Бога – и потому стремление выйти из себя, освободиться, жить божеской жизнью. Стремление же это вызывает Бога, то есть любовь в других. Главная мысль моя в том, что любовь вызывает любовь в других. Бог, проснувшийся в тебе, вызывает пробуждение того же Бога и в других». (Сочинения графа Л.Н.Толстого. Издание двенадцатое. М., 1911.Ч.XIV, стр.21 «Мысли о Боге»)

Сочинения графа Л.Н.Толстого. Издание двенадцатое. М., 1911. Ч.XIV, стр.5-6 («Мысли о Боге»)

Бог – это вечное, бесконечное, ведущее нас, требующее от нас преданности       12

Философские начала цельного знания.  [7]т. I

Наука, как её понимает позитивизм, отказываясь от вопросов почему и зачем и что есть, оставляющая для себя только неинтересный вопрос что бывает или является, тем самым признаёт свою теоретическую несостоятельность и вместе с тем свою неспособность дать высшее содержание жизни и деятельности человеческой.

Философские начала цельного знания. [7]т. I

...естественным заключением является, что жизнь есть игра, не стоящая свеч, и совершенное ничтожество представляется как желанный конец и для отдельного человека и для всего человечества. Избежать этого заключения можно только признавая выше человека и внешней природы другой безусловный божественный мир, бесконечно более действительный, богатый и живой, нежели этот мир кажущихся поверхностных явлений. И это признание тем естественнее, что сам человек, по своему вечному началу, принадлежит к тому трансцендентному миру и в высших степенях своей жизни и знания всегда сохранял с ним не только субстанциальную, но и актуальную жизнь.

Философские начала цельного знания. [7]т. I

Только когда воля и ум людей вступят в общение с вечно и ситинно сущим, тогда только получат своё положительное значение и цену все частные формы и элементы жизни и знания, все они будут необходимыми органами или посредствами одной цельной жизни. Их противоречие и вражда, основанная на исключительном самоутверждении каждого, необходимо исчезнут, как только все вместе свободно подчинятся всеединому началу и средоточию.

Не трудно усмотреть отсюда, что произойдёт в частности с определёнными нами основными элементами общечеловеческого организма в этом третьем окончательном его состоянии. Все сферы и степени этого организма должны находиться здесь, как сказано, в совершенно внутреннем свободном соединении или синтезе. Синтез этот, чтобы быть таковым, должен исключать простое безусловное равенство сфер и степеней: они не равны, но равноценны, то есть каждая из них одинаково необходима для всецельной полноты организма, хотя специальное значение их в нём и различно, поскольку они должны находиться между собою в определённом отношении, обусловленном особенным характером каждой. Общечеловеческий организм есть организм сложный. Прежде всего три высшие степени его общего или идеального бытия, а именно мистика в сфере творчества, теология в сфере знания и церковь в сфере общественной жизни образуют вместе одно органическое целое, которое может быть названо старым именем религии (поскольку оно служит связующим посредством между миром человеческим и божественным). Но далее каждый из членов этого целого соединяется с нижними степенями соотвествующей ему сферы и вместе с ними образует особенную организацию.

Итак, все сферы и степени общечеловеческого существования в этом третьем окончательном фазисе исторического развития должны будут образовать органическое целое, единое в своей основе и цели, множественно-тройственное в своих органах и членах. Нормальная соотносительная деятельность всех органов образует новую общую сферу – цельной жизни.

Чтения о Богочеловечестве.  [7]т. III

Если божественное начало должно быть для нас всё, то то, что не есть оно, должно быть признано нами за ничто. Но разумеется, - и тут, если, как сказано Христом, «мы теряем душу свою для того, чтоб снова получить её», то точно также мы теряем мир для того, чтоб снова получить его, потому что, как мы увидим, если вне божественного начала, в отчуждении от него рассматриваемый сам в себе, природный мир есть зло, обман и страдание, то в положительном отношении к этому безусловному началу, или рассматриваемый из него, он становится необходимым орудием или материей для полного осуществления, для окончательной реализации самого божественного начала.

Метафизика и положительная наука. (1875)  [7], т.1

Такое же минутное значение несомненно имеет и то, появившееся в нашем веке, воззрение, которое хочет замкнуть деятельность человеческой мысли тесным кругом относительных поверхностных явлений или видимостей, хочет отнять у нашего познания целую область и притом область коренную, лежащую в основе всякого познания. Это воззрение объявляет совершенно невозможным какой бы то ни было род познания об истинно-сущем или безусловном, навсегда закрывая для ума целый мир высших существенных вопросов. Но это чисто-отрицательное воззрение, которое разве только в ироническом смысле можно назвать положительною философией...

Небо или земля. (1897?)  [7], т.1?

Просвещённость народа полагается на то, что для него всё на небе, а ложная образованность, «интеллигенция» выражается в обратной формуле: всё на земле.

Что выражает совершенную истину: языческий ли дуализм, враждебное противоположение Бога миру, неба земле, духа материи, или же христианская идея соединения этих противоположностей через воплощение Божественного в человеческом, небесного в земном, духовного в материальном?

 П.Д.Юркевич. Философские произведения. Идея. М., Правда, 1990

... только на высоте общего и целостного миросозерцания философия становится в уровень с обыкновенным человеческим сознанием, которое так неотразимо направлено к вечному и Божественному. Если на этой высоте недоступна для философии достоверность знания математического, которою, впрочем, не обладает и самая положительная наука, как только она говорит о живой действительности, то взамен этого знание поддерживается здесь уверенностию, которая рождается нерпосредственно из нравственных, эстетических и религиозных стремлений и потребностей человеческого духа, или знание встречается здесь с верою, которая в истории науки есть деятель более сильный, более энергический и более существенный, нежели сколько воображает себе исключителльная эмпирия. Из последних замечаний, однако ж, можно заключить, что философия, как целостное миросозерцание, есть дело не человека, а человечества, которое никогда не живёт отвлечённым или чисто логическим сознанием, но раскрывает свою духовную жизнь во всей полноте и целостности её моментов.

СЛ.Франк. Непостижимое. Москва, Правда, 1990  

Даже внешнее, объективное наблюдение жизни - индивидуальной и коллективно-исторической - должно констатировать, что недоступная и непонятная ему, сокровенная и ревниво прячущаяся в себе жизнь человека с Богом - то, что называется «религией» или «верой», - есть самый могущественный, влиятельный и определяющий фактор всей человеческой жизни.

22 [5]

Верховенство рассудка может привести к односторонней деятельность человека, так что те элементы его организма, которые ответственны за высшую, Духовную деятельность, которые служат мостом, ведущим в Духовные сферы, мостом, связывающим Дух со всем земным, со временем перерождаются, ослабевают, оказываются парализованными. И связь ослабевает. Человек теряет при этом возможность «одушевлять», одухотворять и оживотворять свой рассудок; и тогда функции его тела, и само тело в целом, перестают соответствовать истинному предназначению. Поскольку главная движущая сила всего земного теперь отсутствует. Прекращению этой связи сопутствует и отделение, отчуждение от Божественного. Через человека в наиболее полной форме могло бы осуществляться одухотворение, оживотворение Природы, наполнение её большей гармонией, красотой и совершенством. Человек, изначально призванный быть своего рода связующей нитью между Божественным духовным и земной Природой, оказывается не только не способным выполнять эту задачу, но, напротив, разрушает и губит Природу, а вместе с ней и себя самого.

22 [2]

Когда религия приходит в упадок, постепенно исчезают правдивость, чистота, милосердие, сокращается продолжительность жизни, уменьшается телесная сила и ослабевает память - все ценные качества человека, отличающие его от животного.

21 [2]

Наука исходит из неверной предпосылки, что жизнь порождена материей. Поэтому и выводы её неверны, и от этого люди страдают. Когда эти ошибочные научные теории будут исправлены, люди станут счастливыми.

29 [2]

Учёные обманывают, утверждая, что Бога нет, нет души и всё возникло случайно. Но когда их просят обосновать всё это, - они предъявляют чек, подлежащий оплате в далёком будущем.

П.Д.Юркевич. Философские произведения. 21 Мир с ближними как условие Христианского общежития. М., Правда, 1990

При высшем нравственном развитии человек повинуется ещё заповеди любви, которая внушает ему жертвовать своими личными выгодами для блага других, для блага общего. В справедливости и любви заключаются саиые прочные условия для водворения мира между людьми, для основания общего дружества и братства между ними.

Все наши поступки, всё наше поведение с ближними должны быть управляемы верою, что Иисус Христос призвал весь человеческий род к единству под единым Богом. Кто перевёл эту веру из простой мысли в живое содержание своего духа, из головы в сердце, тот во всяком человеке встретит своего, близкого, знакомого, родного, брата. Несогласия и столкновения с людьми, неизбежные в жизни, не погасят в нём ощущения этого духовного родства людей, следовательно, не погасят в нём правды и любви, которые представляют общие и общегодные основания для водворения между людьми мира и братского общения. В этом нравственном состоянии человек уничтожает резкое расстояние между собою и своими ближними, уважает человеческое достоинство во всяком лице, уважает чужие права и исполняет свои обязанности, делается способным жертвовать, прощать и покрывать чужие слабости любовию во имя Христово и таким образом вносить мир и единство в сердца и во взаимные отношения людей при каждой встрече с ними, - вносить словом, примером, искренним советом, бескорыстной услугой, как и вообще тем нравственным влиянием, которое скорее можно испытать и чувствовать внутренне, нежели замечать как внешний поступок. Блажени миротворцы, потому что и для этого, по-видимому лёгкого, подвига требуется упорная борьба с самолюбием, торжество над страстями, свободное послушание совести, особенно же - деятельная любовь ко Христу и полная преданность в Его волю.

22О. Жизненная драма Платона. [7]т. X

Вся сила той критики, которую древнейшая, то есть до-сократовская философия обращала на богов и уставы отеческие, может быть выражена одним словом -относительность. «То, что вы считаете безусловным и потому неприкосновенным, -говорили философы своим согражданам, - на самом деле весьма относительно и потому подлежит рассмотрению и суждению, а в своей мнимой безусловности - осуждению и упразднению». Этою обличительною и отрицательною задачей дело философов, как известно, не ограничивалось. С критикою мнимо-безусловного связывались у них попытки определения истинно-безусловного. Отвергнув или отодвинув на второй план данные традиционные устои жизни человеческой, они утверждали открываемые разумом первоосновы жизни всемирной, космической - от воды и воздуха первых ионийцев до равновесия единящей и разделяющей силы у Эмпедокла до Анаксагорова мирового ума и Демокритовых атомов и пустоты.